Он подскочил на кровати. Сердце вбивалось в горло.
Свет из окна уже чуть серел. Предрассвет.
Тишина.
Но рука — дрожала, как будто он и правда держал трубку.
Утром он не пошёл сразу на шахту.
Сказал себе — просто пройдётся. Немного воздуха. Немного ясности в голове.
Двор был тих. Снег лежал плотный, нетронутый. Никто ещё не вышел — ни собак, ни соседей. Только белая, чужая улица.
И столб.
Таксофон висел на нём, как изуродованный трофей. Металл облез, пластик пожелтел.
Трубка — точно та, что он держал во сне.
Он подошёл, глядя, как пар от дыхания расплывается на стекле.
Вытянул руку. Коснулся.
Холод. Как лёд.
Он снял трубку.
Никакого гудка. Тишина.
Он прислушался — нет ли дыхания, шороха, знакомого хрипа.
Ничего.
Потом нагнулся и посмотрел внутрь панели. Пластик был треснувший. Он провёл пальцем — пыль, паутина, старая жвачка.
Никаких новых проводов.
Никаких следов вмешательства.
Он обошёл столб, заглянул за него.
Пусто.
Провода — ржавые, тонкие, уходили вверх в столб, а оттуда — в никуда. Телефон не мог работать. Он не был подключён ни к чему.
Да и номер был стёрт — лишь остатки наклейки, выцветшие цифры.
Не было даже монетоприёмника — его кто-то выломал ещё лет десять назад.
Джош отступил.
Стоял. Смотрел.
Рядом была лужа льда, в ней отражался кусок неба. И сам таксофон — будто перевёрнутый гроб с трубкой вместо креста.
Он вытер ладони о куртку.
Дрожь не уходила.
Не потому что холодно. Потому что логики не осталось.
А если нет логики — значит, остался только страх.
Он двинулся прочь. И уже почти отвернулся, когда что-то заскрипело за спиной.
Он резко обернулся.
Тишина.
Но трубка…
Трубка медленно раскачивалась туда-сюда.
На шахте было как всегда:
грязно, шумно, тяжело.
Механический вой подъёмника глушил мысли,
запах угля въедался в кожу.
Мужики курили прямо на выходе из душевой, стоя в комбинезонах, как солдаты перед боем.
— Эй, Джош, — окликнул его кто-то, — слышал, опять кого-то нашли?
Он не сразу понял.
— Что? Где?
— У склада… старого, помнишь? За рельсами. Там, где пес на трёх лапах бегает.
— Что нашли?
Мужик, пожилой, с шрамом над бровью, затянулся и сказал почти с удовольствием:
— Женщину. В багажнике. Снова.
Джош не сразу смог дышать. Он замер.
— Снова?..
— Вторая за два дня.
И — угадай что? — рядом опять этот долбаный телефон был.
Кто-то за спиной засмеялся:
— Может, это шутка чья-то, а? Типа флешмоб.
— Да хрен знает… — сказал шрам. — Только тело опять в мешке. И лицо… будто паяльной лампой водили. Полиция уже там.
— Псих, — бросил кто-то, проходя мимо. — Или какой-то маньяк.
— Да ладно, у нас? —
— А что, у нас хуже не бывает?
Джош стоял в тени.
Чувствовал, как воздух в лёгких становится плотным, как глина.
Он закрыл глаза.
Перед ним — телефон.
Пульсирующий. Тёмный.
И чей-то голос, издалека:
Ты тоже ничего не сделал тогда…
Он открыл глаза.
Тишина.
Смена только началась, а он уже чувствовал, как уходит под землю не уголь — а он сам.
Обед прошёл как в тумане.
Шахтёрская столовая была душной, как парилка, пахло старой капустой, потом и металлической пылью. На столах — алюминиевые подносы, пластиковые кружки, хлеб с трещинами от мороза.
Джош ел машинально. Суп — солёный, как рассол из банки. Хлеб крошился в пальцах.
— Эй, — сел рядом Бьёрн, коренастый, с постоянно грязным воротником. — Ты чего такой серый?
— Устал, — буркнул Джош.
— У нас тут, говорят, псих объявился, а ты ходишь, будто сам его видел.
Джош не ответил.
Жевал, не глядя.
Бьёрн наклонился ближе:
— Я серьёзно. Ты слышал, да? Утром тело нашли. Снова у телефона. Второе за два дня.
— Слышал.
— Только вот что ещё… — Бьёрн понизил голос почти до шепота. — Говорят, копы уже у нас были.
Спрашивали про тебя.
Джош застыл.
— Что?
— Ну… не прямо “искали с ордером”. Просто… интересовались.
С кем ты дружишь. Где живёшь. Был ли на месте вчера. Такие вот штуки.
Типа — “превентивно”.
— Кто сказал?
— Кнут из охраны. Он с ними разговаривал.
Слушай… — Бьёрн усмехнулся, но глаза были настороженными. — Ты ничего такого, ну… не делал?
— Нет.
— А выглядишь, брат, так, будто сам себя ищешь.
Джош резко встал. Поднос грохнул на стол.
Шум. Пара человек обернулись.
Он молча вышел.
На улице он вдохнул — холод сразу обжёг лёгкие.
Мир вокруг был прежним, но внутри уже что-то сдвинулось. Как будто теперь каждое движение наблюдают, каждое слово записывают.
Таксофон снова звенел в голове.
Голос.
Ты ведь знал. Ты слышал.