Он не поехал домой.
Смена только что закончилась, и город ещё не знал, что делать с утренней новостью.
А он знал только одно: если не увидит сам — не выдержит.
Он шёл вдоль дороги, в рабочей куртке с чужими пятнами мазута.
Пальцы сжаты в карманы — сквозь перчатки ощущались пульсации.
Всё время казалось, что сзади кто-то идёт. Или наблюдает.
Старый склад стоял на окраине — за рельсами, где когда-то грузили руду. Теперь там пусто: здание обветшало, окна выбиты, стены как обглоданные.
Джош увидел полицейскую ленту — уже провисшую, на ветру.
Патрульной машины не было. Лишь снежные следы шин, человеческие отпечатки, какие-то царапины на бетоне.
И чуть дальше — машина.
Старая, синяя, с ржавыми арками. Открытый багажник.
Полиция уже всё забрала. Тела не было. Но...
Он подошёл ближе.
Ударило запахом. Металл, кровь, что-то кислое.
На снегу — тёмное пятно, не успевшее замёрзнуть.
На краю багажника — прядь волос. Женских. Почти рыжих.
И тут он заметил ещё один таксофон.
Не телефонная будка.
Не современная стойка.
Именно старый, облезлый аппарат, висящий на столбе возле склада.
Идентичный тому, что у него под домом.
Даже трещина на корпусе — в том же месте.
Та же марка. Та же облезлая наклейка, где угадывались обрывки номеров.
Та же трубка, слегка провисающая на шнуре, как мёртвая рука.
Джош подошёл к нему, не веря глазам.
Он не знал, что здесь есть такой.
Не помнил. Никто не говорил.
Он потянулся и осторожно коснулся трубки.
Она была тёплой.
На фоне зимнего воздуха — невозможно. Почти живое тепло, как если бы кто-то держал её всего минуту назад.
Он резко отдёрнул руку. Сделал шаг назад.
И вдруг услышал:
щёлк.
Как будто… кассета. Или пластинка. Или… магнитофон.
Он повернулся.
Никого.
Но в воздухе повисло ощущение, как будто его только что подслушали.
И записали.
И это где-то воспроизведут.
Полицейский участок находился рядом с пожарной частью — серое здание с облупившейся вывеской, как госучреждение из другой эпохи.
Он вошёл, не раздеваясь — снег таял на плечах, капал на пол.
Дежурный, молодой, с прыщами и затяжками от сигарет, поднял голову:
— Чем могу?
— Мне нужно поговорить с кем-то… со следователем. По поводу убийств.
Парень хмыкнул, покосился на часы.
— Им сейчас не до разговоров.
— Это важно.
— Вам кто-нибудь угрожал?
— Нет. Но я… получаю звонки. От… кого-то. До убийств.
Тот фыркнул.
— А, вы по этому поводу.
Он ушёл внутрь, и через несколько минут вернулся вместе с женщиной — офицером лет сорока, короткая стрижка, строгий взгляд. На бейдже — Катрине Странд.
— Джошуа Тэлбот, да? — Она не спрашивала. Констатировала. — Пройдёмте.
В кабинете пахло кофе и антисептиком.
Катрине села, открыла папку.
Не предложила сесть — но Джош сам занял стул напротив.
— Вы говорите, вам кто-то звонит?
— Да. Со старого таксофона. У моего дома.
Первый раз — вечером перед первым убийством. Второй — следующей ночью.
— И вы узнали голос?
Он замялся.
— Нет… То есть, не совсем. Просто… это женский голос. Молодой. Иногда… смеётся.
Катрине не менялась в лице.
— Вы не подумали сообщить сразу?
— Я думал, это пранк. Но потом — когда увидел второй… тот таксофон. Он был почти такой же. И трубка… была тёплая.
Она медленно листала записи.
— Вы работаете на шахте. Проблемы с алкоголем?
— Нет.
— Принимали лекарства? Антидепрессанты?
— Нет.
Пауза.
— Слушайте, — голос Джоша дрожал. — Я знаю, как это звучит. Но эти звонки… они не случайны. Кто-то знает, что происходит. Или участвует. Я хочу помочь. Я хочу, чтобы вы… хоть проверили эти аппараты.
Катрине подняла глаза.
— Знаете, Джош, мы проверим. Мы проверяем всё. Но у нас сейчас два трупа, ноль улик и куча "слышал, видел, не уверен".
Вы не под арестом. Но мы хотим, чтобы вы… были на виду.
— Вы считаете, что это я?
— Я считаю, что кто-то в этом городе либо что-то знает, либо всё выдумывает. Ваша история — странная. Очень странная.
Но мы её добавим в материалы.
Если снова будет звонок — запишите его. Или пригласите свидетеля.
Она закрыла папку.
— Свободны.
На выходе дежурный с теми же прыщами глянул на него с лёгкой ухмылкой.
Как будто Джош — не свидетель.
А шут. Или подозреваемый.
Он вышел на улицу.
Снег пошёл сильнее.
Таксофон дома казался чем-то далёким, как сон. Но теперь — он был самым реальным.
На улице снег ложился неровно, словно ветер кроил его лезвием.
Фонари — редкие, жёлтые — освещали лишь пятна, остальное терялось во мраке.
Участок остался за спиной, словно его не было. И разговор внутри — как бред.