Но с восточной Газарией, где засела какая-то проблема с пёсьей головой, надо что-то срочно решать.
После Цитадели я сел на коня и отправился в КГБ.
КГБ обзавелось отдельным зданием. Под это были спешно отремонтированы старые казармы времён герцога Ирзифа. Своя стена, оборонительный периметр, плащ, и главное — казематы. Замом Шпренгера по силовой работе стал Гришейк, который был произведён мной по такому случаю в майоры. Однако он был майором КГБ. Сам верховный инквизитор пока что обходился без званий.
Подвальный уровень Цитадели встретил нас совершенно не летней прохладой.
Якоб Шпренгер спускался по лестнице впереди меня, его чёрное одеяние напоминало накидку палача.
В казематах содержались два десятка шпионов и несколько так называемых «государственных преступника», то есть личности, которые замышляли насильственную смену власти.
Поскольку Конституция, как и Уголовный кодекс были ещё только в разработке, то они ждали суда, пребывая в неопределённости по поводу своей судьбы.
Откровенно говоря, мне было не до них. Посидят, подумают.
Два тяжеловооружённых бойца при нашем появлении вытянулись в струнку у массивной дубовой двери, окованной полосами железа и покрытой тускло мерцающими рунами-блокираторами. Камеру подготовили под нежить только сегодня с утра, но сработали на совесть. Рядом сапёры трудились над ещё тремя такими же камерами. Всего в распоряжении Шпренгера было более шестидесяти камер, большая часть из которых пустовала. Пока пустовала.
Кроме камер в подвале, были камеры и на первом этаже, с видом на небольшой сад. В одной из них сидел Волагер, во второй томился герцог Ирзиф, который ждал, когда я его отпущу. Ну, как ждал… Ему недавно сообщили ситуацию с нежитью, вторжением дракона и вообще тем, что мир трясет. Так он почему-то перестал проситься на свободу.
Волагер писал трёхтомник «Основы обучения шпионскому делу», на основании личного опыта. Шпренгер считал большую часть его писанины чушью, но в то же время, полагал, что предателю нужно закончить труд прежде, чем его судить. В качестве платы за его активную помощь в работе КГБ (хотя его всё равно презирали) он получил камеру премиум класса, чему тихонько радовался.
— Согласно традициям Великой Инквизиции, Правитель, — шёпотом сказал мне Шпренгер, когда мы остановились около камеры, — подобных существ, то бишь разумную нежить нужно допросить, а потом всё равно развоплотить, уничтожить. Термин «убить» к нежити не применим, ибо она уже мертва, так же, как и понятие о трибунале. Нельзя судить некротическое явление, существование которого мерзко всеми живому. После допроса предполагается выжигание тёмной магии из некротического ядра. Процесс болезненный, но эффективный. Мы можем сразу начать развоплощение, это сделает существо разговорчивым. Мы извлечем три, может быть, четыре достоверных факта, прежде чем ядро дестабилизируется и сущность будет окончательно развоплощена.
Я остановился у двери и посмотрел в смотровое окошко, забранное толстой решёткой. Бисс Урай сидел на голом каменном полу. Тяжёлые магические кандалы на запястьях тускло светились, подавляя его силу. Лич не двигался, но пустые глазницы черепа горели холодным синим огнём, немигающе уставившись в стену.
— То, что ты жонглируешь терминами, не меняет суть. Якоб, это пытки. Я не хочу пыток и не хочу развоплощения.
Шпренгер замер, его рука, уже потянувшаяся к засову, повисла в воздухе.
— Правитель, это существо не более чем нежить. У этого создания нет ни чести, ни слова. Стандартная мораль по отношению к военнопленным тут не работает.
— И тем не менее, он… то есть, Бисс Урай, а не абстрактное существо, командовал четырёхтысячной армией боеспособных войск со сложной тактикой, — отрезал я, поворачиваясь к главе Безопасности. — Поэтому в моей классификации и независимо от его природы, он боевой офицер. А офицеров допрашивают, а не пытают. И не развоплощают. Это не значит, что мы не убьём его, если я не решу. Но это не значит, что обязательно убью. И пофигу, что термин некорректен. Его судьба мной не предопределена. Понятно?
Шпренгер на долю секунды сжал челюсти, но почти мгновенно самообладание взяло верх.