Не знаю, что произошло, но на секунду я растворился во Вселенной… Я оказался сразу везде и нигде конкретно, я видел звук и слышал движение звёзд, ощущал холод глубин и гнев лавы, спрессованной толщей земли… Сопереживал крику только что родившегося младенца и слышал последнюю песню умирающего старого охотника-гоблина.
И длилось это короткий миг или целую жизнь. Всё это время мою руку трогательно и многозначительно сжимала рука богини.
Аная смотрела на меня долгим-долгом взглядом, каким умеет смотреть только женщина, в голове которой проносится невероятное количество мыслей. Целый железнодорожный экспресс мыслей.
— Ты первый смертный, что не пытается лобызать землю передо мной, а ведёт себя как равный, — произнесла она. — А теперь ты не совсем смертный.
— Я — это всегда я, Аная, — просто ответил на это и закашлялся.
— Ты невероятно бесишь меня, Рос. Но я отдаю тебе должное, ты храбр и мужественен. И ты только что поглотил зерно Соббека. Такое бывает знаешь, насколько редко?
Я пожал плечами.
— Вообще никогда со времён падения титанов такого не было. И считалось, что не может быть.
Она замолчала и снова сжала мою руку своей. Я понял, что большего она не вправе мне сказать. Не в первый раз.
— Когда всё закончится, — криво усмехнулся я, — то хочу пригласить тебя на свидание.
Аная не ответила. Лицо не выразило ни гнева, ни согласия.
— К тебе пришли друзья. Сейчас постучат, — одними губами произнесла она и истаяла, превратилась в серебристую дымку.
В этот момент я остался один. С тушкой мёртвого бога, из которого вышло какое-то там зерно. С кровью на губах, с чувством недосказанности и одиночества.
— Как бесконечна морская гладь, — прошептал я и стал вставать.
В ту же секунду послышался удар. Простенький засов выдержали только один удар. Со вторым его вывернуло, а дверь с грохотом распахнулась, от ней отвалилось несколько досок.
Не сказать, чтобы они решили мне для начала постучать. Деликатность в число добродетелей воинов Штатгаля не входит.
На пороге возник Новак. В одном исподнем, но с мечом и щитом. Справа от него был Иртык со зверским выражением лица.
Судя по нелепому одеянию, они сорвались сюда прямо из коек после первых звуков рушащейся мебели.
Но так как драка произошла в ускоренном временном формате, они успели только к шапочному разбору.
Новак ворвался, размахивая клинком и я поспешил убрать руки, чтобы он меня не ранил.
Иртык немедленно встал над телом Соббека и замер, как пёс перед добычей. Ноздри орка вздрагивали, он водил глазами и видел, что кроме неживого зверя и вполне целого меня тут никого нет.
Следом ввалился Фомир. Главный маг герцогства споткнулся о доску, ругнулся, чудом удержав равновесие. В руках у него был боевой артефакт «огненная плеть».
Они смотрели на разгром, на зверя, на меня.
Меч Новака чуть опустился. Кажется, он понял, что крошить кого-то в капусту сейчас не придётся.
— Какого… что случилось⁈ — голос Фомира сорвался на фальцет.
— Рубаха в филейную часть просочилась, — сухо произнёс я. — Доложу я тебе, Фомир, что ветконтроль за бешеными животными у нас организован из рук вон плохо. Надо кого-то поставить следить, а то вот, собачки бродят, норовят укусить.
Новак часто заморгал. Он понимал, что даже в глубочайшей теории, бродячий пёс не мог бы тут оказаться. Не говоря о таком малюсеньком факте, что пёсик был весом чуть ли не с коня.
Фомир с моим сарказмом был знаком не понаслышке.
— Мне женщину не позволяет в Цитадель завести, а сам собаку в дом привёл! — брякнул маг, поддерживая ироничный тон.
Но глаза его были серьёзными.
Подойдя поближе, он замер и с шумом сглотнул:
— Не может быть… Эта аура… Это Соббек? Рос? Ты убил бога⁈
Я недовольно поморщился, не разделяя его драматизма.
— Да что вы заладили: убил бога, убил бога… — отмахнулся я, демонстрируя отсутствие чувства поклонения. — Банальная самозащита. Да и не бог он мне, я крещён в другой вере.
— Серьёзно? Соббек.
— Ну, если серьёзно, то он захотел отомстить мне за павший… Короче, злился он.
— А ты?
— Я успокоить его хотел, кинул ему косточку, он подавился.
Новак закашлялся.
— Рос, даже для тебя это чересчур. Никакого уважения к богам.
— Пусть поцелуют мою курчавую задницу, — нахмурился я. — Мне что, надо было давать себя убить?