Пространство дрогнуло. Физический мир стремительно терял яркость и наполнявшие его звуки.
Холодный ветер предгорий перестал ощущаться, звуки померкли, сознание сорвалось в пустоту, как камень в колодец, при этом физического перемещения моего тела не происходило.
Удар пришелся не по щитам Первого полка и не по рядам нежити Танкреда.
Элтагон ударил прямиком по мне.
Метаморфозы длились бесконечные несколько секунд.
Внезапно вокруг меня возник душный воздух, с нотками табачного дыма и одеколона «Русский лес».
Перед глазами возникли поплыли выцветшие обои с уродливыми коричневыми ромбами.
Я понуро стоял на ковре, на жёстком ворсе. Руки потеряли грубые мозоли от рукояти меча, были маленькими, слабыми, детскими. Кожа стала тонкой, пальцы стали короткими и слабыми.
Я посмотрел на сервант, внутри которого зеркало. Оттуда на меня смотрел семилетний мальчик. Семилетний я.
В углу мерцал пузатый кинескопный телевизор с подключенной серой коробкой приставки Dendy. На продавленном диване сидел грузный мужчина в несвежей майке.
Дядя Жора. Жесткая щетина, мутный взгляд, тяжёлые пудовые кулаки. Он никогда не бывал в нашей квартире, не был ни другом, ни родственником, а только лишь неприятным типом, который пинал кошек и портил воздух в присутствии детей, называя нас маленькими ублюдками. Авторитет из тех далеких времен, когда у меня не было ни права голоса, ни малейшей возможности ответить на удар.
Косматый, вечно пьяный, с сальным взглядом, от которого на детей нападала беспричинная паника. И я не был исключением — он был живым воплощением ужаса, опасности, зла. Он был тем бабаем, толстым, злым, жадным, с огромной пастью, про которую пацаны болтали, что он ест суп из детей.
Горло перехватило от внезапного спазма. Липкая животная паника ударила по ушам. Детское тело инстинктивно сжалось в ожидании громкого крика или затрещины. Рефлекс прошлого оказался физически осязаемым, настоящим до тошноты.
Мне потребовалось времени столько, сколько затратило моё сердце на два гулких удара.
Элтагон не пытался меня убить напрямую. Он прошиб мою ментальную защиту и проник в мой мозг. Могущественный бог выстроил механизм подавления на основе моих собственных воспоминаний.
Ментальная связь с Роем отсутствовала. Мира Гинн не существовало, всей моей взрослой жизни, всего на свете, всей моей личной истории.
Меня отделяло от них что-то вроде колпака, вся моя жизнь казалась не реальной, выдуманной, просто фильмом, который посмотрел перед сном, чем-то что случилось — не со мной.
Мои собственные мозги подводили, выталкивали меня в состояние семилетнего пацана.
Не было никакого Фомира, Хайцгруга, серьёзного Новака, расхлябанного Фаэна и моих верных полков.
Не было моих клинков, в том числе скрытого ношения, как и брони.
Мужчина на диване тяжело подался вперёд.
— Чего уставился, щенок? — голос дяди Жоры прозвучал хрипло и давяще. — Твои папа и мама попросили присмотреть за тобой, но ты вёл себя не хорошо.
Слова несли в себе яд и угрозу, они разрушали мою волю и требовали подчинения перед лицом страха.
Что отличало меня и я это знал с детства? Страх. Восприятие страха. Я не видел смысла в страхе и даже когда боялся, не давал захватить страху себя и влиять на мои действия.
Страх плохой мотиватор для свободного человека. Страх получить люлей от старшаков не должен останавливать меня. Страх получить двойку от высказывания своего мнения. Страх отказа от того, чтобы задать вопрос. Страх неудачи от попытки, потом ещё одной и ещё, и ещё. У меня никогда не получалось всё легко и просто и если бы я позволил страху повлиять на решимость сделать ещё попытку, почти безнадёжную.
Я потянулся к воспоминаниям. Поскольку мои личные воспоминания сейчас отравлены, мне нужно…
О!
Боинг над Явой, мне отец рассказывал. Здоровенный пассажирский Боинг попал в облако вулканического пепла и все четыре двигателя встали. Экипаж сохранял спокойствие, хотя ситуация была смертельной и пытался запустить двигатели. Полный алгоритм. Попытка номер один — неудача. Алгоритм с начала — неудача.
Самолёт спускается на бреющем. Впереди горы, можно попробовать посадить самолёт на воду, но он наверняка разобъётся.
Попытка номер десять — неудача.
Техники посчитали потом, что экипаж совершил более двадцати попыток. Двадцать раз повторяли алгоритм запуска двигателей.
И? Чертовы двигатели завелись, они смогли сесть. Вот что значит не опускать руки.
Воспоминания о конкретной ситуации успокоили меня. Я не смотрел на жирного мужика, который оккупировал квартиру, в которой я провёл детство.