Он смотрел вниз, и его военный опыт безошибочно подсказывал ему, что и для обороны города это не конец. Это уже агония.
Его немногочисленные наёмники, привыкшие к сытой и спокойной гарнизонной службе, были просто смяты.
Против них действовали не люди. То есть буквально, Штатгаль в значительной степени это не́люди. Но больше того, в его глазах это были волки в чёрной броне, безликие, безжалостные, двигающиеся с пугающей слаженностью.
Он видел, как его последние бойцы, под командованием молоденького капрала пытаются удержать широкую центральную площадь. Они выстроили подобие фаланги, выставив вперёд копья. Против них двигался клин тяжёлой пехоты, закованной в чёрную сталь.
Атакующие не бросились в лобовую атаку. Они стали так же внезапно, как и бежали. Из-за спин тяжёлых пехотинцев полетели магические удары.
Даже не огонь.
Просто росчерки энергии, которая взрывалась, создавая ударную волну. Маги ударили разом по меньшей мере десятью зарядами о брусчатку перед строем его солдат, а ударная волна свалила его солдат, как удар кулака по столу опрокидывает деревянные фигурки детского игрового набора.
И тут же строй вражеской маэнской пехоты рванул вперёд, поглотив его людей, ударами рукоятей по шлемам и суровыми пинками подавляя сопротивление.
Тейштейн отвернулся, не в силах смотреть как последний рубеж пал.
У него был выбор. Умереть с честью, забрав с собой на тот свет ещё несколько сотен жизней, и позволить превратить свой город в дымящиеся руины. Или сдаться.
Слово «сдаться» было для него, старого солдата, синонимом позора. Он никогда не сдавался. Но он никогда и не был ответственен за жизни десятков тысяч мирных людей.
Взгляд его зацепился за сцену, разыгравшуюся внизу, у фонтана. Группа ополченцев, зажатая в узком проулке, отчаянно отбивалась от отряда чёрных пехотинцев. Они были обречены. Тейштейн стиснул зубы, ожидая неминуемой резни.
Но резни не последовало.
Вражеский отряд, потеряв двух бойцов, вдруг перестроился. Вперёд вышли двое с тяжёлыми щитами, полностью перекрыв проулок. Атака прекратилась. Вместо этого раздался короткий, гортанный приказ командира нападавших.
Ополченцы, ожидавшие смерти, замерли. Из-за щитов вышел офицер врага. Он что-то крикнул им. Тейштейн не слышал слов, но видел жесты. Он предлагал им сдаться.
Один из горожан, видимо, самый отчаянный, выскочил вперёд, размахивая топором. Он не пробежал и двух шагов. Короткий свист, и два арбалетных болта, выпущенные из-за прикрытия щитами, ударили в незащищённые ноги ополченца. Тот с воплем упал, камни оросились кровью и ситуация, смертельно опасная, отрезвила оставшихся.
Остальные, увидев это, бросили оружие.
Чёрные пехотинцы не бросились их добивать. Они методично разоружили сдавшихся, грубо, но без лишней жестокости поставили их на колени, связав руки. Раненому ополченцу споро перетянули ноги жгутами, но руки так же связали. Пленные. Они брали пленных.
В этот момент Тейштейн подумал, что у его города есть шанс, что маэнцы не мародёры, опьяненные кровью. Это армия, дисциплина и порядок. А у порядка всегда есть центр. Командир, который отдаёт приказы. И с которым, возможно, удастся говорить.
Тяжело вздохнув, капитан Тейштейн принял самое трудное решение в своей жизни. Он повернулся к горнисту, стоявшему рядом, бледному, как смерть.
— Труби «отбой», приказываю прекратить сражаться, перестать бить в набат, — голос капитана был хриплым, но твёрдым.
Горнист смотрел на него, не веря своим ушам:
— Но, капитан…
— Выполнять! — рявкнул Тейштейн.
Парень вздрогнул и поднёс горн к губам. Неуверенная, дрожащая трель прорвалась сквозь грохот боя.
— Белый флаг, — бросил седой капитан двум слугам, которые держали знамя герцога Эссина, потому что знаменосца у него не было, — живо!
Они спустили знамя герцога и через мгновение над ратушей Эклатия, над штурмуемым городом, взвилось белое полотнище — символ капитуляции.
Я увидел белый флаг над ратушей в тот же момент, когда он появился. Через Рой я мгновенно оценил обстановку. Сопротивление почти подавлено. Центральная площадь под нашим контролем.