Вот и сейчас Павел Петрович с Натальей Алексеевной сидят на балконе в обществе князя Куракина, и попивают чай.
— Каков улов, Юрий Сергеевич? — весело поинтересовался Павел Петрович, подходя к балюстраде балкона.
— Великолепно! Семь карасиков больше чем по три-четыре фунта каждый. Вечером зажарю их под сметаной с дикорастущей зеленью, к обеду милости прошу всех ко мне. А потом помузицируем, я вам представлю новую мелодию.
Куракин тоже подошел к перилам.
— Добрый день, Юрий Сергеевич, в газетах пишут, что Ваше «Адажио» произвело в Вене необыкновенный фурор. Мой приятель, барон Данло, он вчера приехал из Вены, привёз газеты и настоятельно добивался знакомства с Вами. Что ему передать?
— Милейший Александр Борисович! Вы же знаете, что мне попросту лень тащиться в раскалённый и весьма неароматный в это время года Петербург. Потому всем отвечайте прямо и смело: обязанности службы не позволяют капитану Булгакову покинуть Павловска. Дескать, весьма занят важнейшими, можно сказать государственными делами.
Глядя на меня, босоногого, в самодельной соломенной шляпе, простецкой рубахе и штанах, с куканом карасей в одной руке и удочкой в другой, компания просто покатилась со смеху.
— Эх! — горько-прегорько вдохнул я, разумеется, сильно переигрывая — В свете все смеются над теми, кто несёт в этот мир правду. Увы мне! Схожу я, помою ноги что ли…
Под весёлый смех, и сам, улыбаясь шире личика, я вошел в дом, отдал Тимоше рыбу на чистку, а сам отправился в душ.
В душе я, наконец, позволил себе расслабиться: что там ни говори, а убийство повергает душу в страшный стресс. Да, я убил поручика Бекетова на дуэли, но это был честный поединок, и если бы Прокошка не струсил, он имел шанс убить меня. Да, Екатерина многократно заслужила колья, на которые наделась, но я-то не судья и не палач! Да, я офицер, но моя служба проходила в спокойные годы, а когда Союз начал разваливаться, меня просто выкинули со службы, так что я не успел повоевать в многочисленных горячих точках. Миновали меня и проклятые бандитские «святые» девяностые — я не вляпался ни в криминал, ни в торгашество, а пошел работать в школу. Да, платили плохо, но огород и собственное подворье, свинки, корова, куры и прочая птица помогли пережить проклятое время.
Впервые в жизни на мои руки пала кровь, и это состояние мне нисколько не понравилось. В дверь застучали, раздался голос Тимоши:
— Вашбродь! Вас вызывает Его императорское высочество! Незамедлительно!
Выскакиваю, Тимоша накидывает мне на плечи простыню, а сам бросается за мундиром. Бельё уже лежит на стуле аккуратной стопочкой. Натягиваю трусы, тельняшку, Тимоша уже подаёт бриджи. Мотаю портянки, ноги ныряют в сапоги, Тимоша помогает надеть мундир и портупею с уже пристёгнутой кобурой. Кивер на голову и к зеркалу — контроль внешнего вида.
— Где цесаревич?
— В своём кабинете. Сказали, что будут совещаться.
— А по какому поводу, что случилось?