Джек как раз убирал в зале, когда вошел Могильщик Атвелл. Янки насторожились; мужчины за стойкой пристально смотрели на него. Накануне Атвелл заглядывал сюда в местном варианте спортивной одежды (рубашка цвета хаки с большими накладными карманами, джинсы и ботинки с металлической пластинкой впереди). Сегодня на Могильщике была голубая полицейская форма. За плечом висело большое ружье с деревянным прикладом. Он бегло взглянул на Джека, который тут же вспомнил слова Смоки: «Я слыхал, что старина Могильщик любит детей ни дорогах. В особенности мальчиков», и испуганно отпрянул. Атвелл широко улыбнулся.
— Решил задержаться у нас, паренек?
— Да, сэр, — выдавил из себя Джек, и яростно принялся тереть тряпкой половицу, хотя она и так давно уже сверкала. Он ждал, когда Атвелл уйдет. Ждать пришлось недолго. Джек увидел, что полицейский направился к стойке… и тогда мужчина, стоящий слева, обернулся и посмотрел на него.
«Рэндольф Скотт, — внезапно подумал Джек, — вот на кого он похож».
Но если настоящий Рэндольф Скотт был героем с улыбкой человека, совершающего добрые дела, то этот выглядел скучным и не совсем нормальным.
С испугом Джек понял, что мужчина смотрит именно на него, Джека. Не на всех, кто вообще присутствует в баре, не на кого-то другого, а именно на Джека. Джек знал, что это так.
Телефон. Звонящий телефон.
Поддавшись внезапному порыву, Джек отшвырнул швабру. Он заглянул в висевшее рядом зеркало и увидел собственное перепуганное лицо.
На стене надрывался телефон.
Мужчина, стоящий слева, покосился на аппарат… и вновь перевел глаза на Джека, замершего с тряпкой в руке. Тело мальчика покрылось «гусиной кожей», волосы на голове зашевелились.
— Если это опять какой-нибудь псих, я разобью телефон. Мне осточертели эти звонки, Смоки, — бросила Лори, подходя к аппарату. — Видит Бог, я это сделаю.
Она могла бы играть на сцене и зарабатывать, как и остальные звезды, тридцать пять долларов в день.
Джеку показалось, что все исчезли, а на земле остались только двое: он сам и этот ковбой, с большими руками и глазами, которые Джек не мог… больше… видеть.
Внезапно ковбой выговорил три слова: «Убирайся домой, осел!» И умолк.
Как только Лори протянула руку к трубке, телефон тоже замолчал.
Рэндольф Скотт отвернулся, допил свой коктейль и попросил:
— Налей мне еще один, хорошо?
— Я сойду с ума, — возмущенно проговорила Лори. — Этот телефон сведет меня с ума.
Позже, в кладовой, Джек спросил у Лори: кто был тот парень, похожий на Рэндольфа Скотта.
— Похожий на кого? — переспросила она.
— На старого актера, играющего ковбоев. Он сидел слева у стойки.
Она вздохнула.
— Они мне все на одно лицо, Джек…
— После первого коктейля он сразу же попросил второй.
Ее глаза сверкнули.
— Ах, да! Он… Он выглядел скупердяем. — Она сказала это обычным голосом… как если бы обсуждала форму его носа или выражение лица.
— Кто он?
— Я не знаю, как его зовут, малыш. Он здесь всего неделю или две. Я думаю, что он работает на мельнице. Это…
«Черт побери, Джек, я просил тебя выкатить бочонок!»
Джек как раз выкатывал его. Вес мальчика и вес бочонка были примерно равны, и поэтому периодически бочонок перевешивал. Когда Смоки из-за двери стал ругать его, Лори вскрикнула, и Джек подпрыгнул. Он потерял контроль над бочонком, пробка вылетела, и пиво начало растекаться по полу. Смоки все еще кричал; Джек, стоящий в луже пива, застыл, ожидая неминуемой расплаты.
Когда через двадцать минут он вернулся в зал, с опаской дотрагиваясь до разбитого носа, Рэндольф Скотт уже ушел.
«…Мне шесть.
Джеку Бенджамину Сойеру шесть».
Шесть… и время снова идет своим чередом. Мне шесть… Джек встряхнул головой, пытаясь отогнать эту навязчивую мысль, а мускулистый работяга, который на самом деле был вовсе не работягой, подходил все ближе и ближе. Его глаза… желтые и обжигающие. Он — оно? — моргнул, и Джек понял, что вместо век у него чешуйчатые мембраны.
— Ты ведь собирался уходить, — повторило оно, и протянуло к Джеку руки, которые стали деформироваться, сплющиваться, тяжелеть…