За старыми деревьями, окружавшими город-базар и его окрестности, открывались широкие луга, полные высокой сочной травы, — Джек обнаружил их, миновав последнее маленькое селение. У него тогда сложилось впечатление, будто он идет по бесконечной косе, уходящей в глубь безграничного океана. В этот день он шел по Западной дороге в одиночестве; небо над головой было ясным, светило солнце, но тем не менее было холодно (Конец сентября — конечно, должно быть холодно, думал Джек, только вместо английского слова «сентябрь» ему на ум пришло долинное слово, которое можно перевести как «девятый месяц»). Ни один прохожий не шел ему навстречу, не проезжал ни один фургон — ни пустой, ни груженый. Лишь ветер дул с завидным постоянством, пролетая над травяным океаном с низким звуком — одиноким и осенним; по волнам травы пробегала рябь.
Если бы кто-то спросил: «Как ты себя чувствуешь, Джек?» — мальчик, не задумываясь, ответил бы: «Спасибо, очень хорошо. Ярко». Это слово — «ярко» — пришло ему в голову, когда он вошел в широкие пустынные луга. Он был бы поражен, если бы узнал, что несколько раз плакал, пока стоял и смотрел на огромные волны, сменяющие друг друга и уходящие за горизонт, опьянев от замечательной картины, какую могли видеть немногие американские дети, — широкая пустая дорога под голубым небом ошеломляющего простора и поразительной глубины. Под небом, не перечерченным из конца в конец следами реактивных самолетов, не застланным грязными облаками городского смога.
Джек пережил настоящий чувственный удар, когда увидел, услышал и ощутил запах вещей, совершенно новых для него, хотя он был здесь уже не первый раз. Просто раньше он не оглядывался по сторонам и первые впечатления от Долин получил только сейчас. Во многих отношениях он был удивительно чувствительным ребенком — было бы странным, если бы он, родившийся в семье, где мать актриса, а отец продюсер, оказался грубым и невпечатлительным, — и все же он был всего-навсего ребенком, утонченным или нет, но пережитое подтолкнуло его душевный рост, и это естественно в той ситуации, в какой он оказался. Путешествие в одиночестве через зеленые луга даже у взрослого могло вызвать галлюцинации, а то и сумасшествие. Взрослый сразу бы схватился за бутылку Спиди — возможно, пальцами слишком одеревеневшими, чтобы схватить ее достаточно крепко, — через час ходьбы от базарного города, а может, и еще раньше.
В случае Джека удар поразил и сознание, и подсознание. Поэтому когда он начал блаженно плакать, то совершенно не понял, что с ним происходит, и только думал: Черт возьми, мне так хорошо!.. Я, должно быть, чувствую себя как привидение. Хотя нет, наверное, и привидение себя так не чувствует!
Джек в одиночестве брел по Западной дороге. Его тень тянулась вслед за ним, медленно удлиняясь. Он слышал только звук собственных шагов по дороге и свое же глубокое дыхание.
Черт возьми, мне так хорошо! — думал Джек, незаметно для себя обливаясь слезами, и определил свое состояние словом «ярко».
Теперь здесь появилась еще и башня, на которую можно смотреть и о которой можно думать.
Да, тебе никогда не забраться туда, мысленно сказал Джек сам себе. Он сгрыз все яблоко, оставив только косточки, и, бездумно вырыв пальцами ямку в сухой рассыпчатой земле, похоронил в ней семена.
Башня, как оказалось, была выстроена из деревянных досок с неряшливостью, подходящей для сарая. Джек предположил, что ее высота составляет по крайней мере пятьсот футов. Она была квадратной формы и, похоже, пустой внутри. Наверху возвышался какой-то помост, и, приглядевшись, Джек увидел людей, толпящихся там.
Он сел на обочину, прижав колени к подбородку и обняв их руками. Своим движением он всколыхнул спокойный воздух, и еще одна маленькая волна пробежала по траве по направлению к башне. Джек представил себе, как раскачивается эта неустойчивая постройка, и почувствовал, что его желудок готов вывернуться наизнанку.
Я НИКОГДА не полезу туда, подумал он. Даже за миллион долларов.
И тут случилась ужасная вещь — он опасался ее с тех пор как заметил на башне людей: один из них упал.
Джек вскочил на ноги. Его подбородок нервно задергался — состояние любого человека, на глазах которого во время циркового представления один из опасных трюков закончился неудачей: акробат, неловко приземлившись, неподвижно лежит на покрытой соломой земле; воздушный гимнаст, не долетев до трапеции, падает мимо сетки; эквилибрист корчится на арене, разгребая пальцами солому под собой.