— Хедда не останется в Мэннингере, где бы мы ни жили, Талли. И дом на Техас-стрит не так уж велик. Содержать его тебе будет не труднее, чем любой другой.
— Нет, нет, — повторяла Талли.
Робин заявил, что не собирается терпеть такое отношение Талли к собственной матери.
— Я сказала хоть одно непочтительное слово в ее адрес?
— Нет, ты всегда была очень сдержанна. Но ведь это твоя мать, — убеждал ее Робин.
— Вот именно! Моя, а не твоя!
На это ему нечего было возразить.
— Может быть, ты думаешь, что, превратив для меня в ад каждый день под крышей этого дома, ты вернешь свою собственную мать? — спросила его Талли.
Робин побледнел, но взгляда не отвел.
— Как ты не понимаешь, она же полностью беспомощна, парализована, — защищалась Талли. — Она едва может наклонить голову. Не может сама принять ванну. Ей необходимо устройство для вызова сиделки. Ей нужны нянечка, повар и массажист. Единственное, что ей не отказывает служить, так это рот. Я не хочу, чтобы она находилась в моем доме. Я не смогу как следует заботиться о ней, я буду слишком занята ребенком. Нашим ребенком, — добавила Талли со значением.
Робин скривился.
— Не надо, Талли. Ты не хочешь помочь собственной матери, хотя тебе это ничего не будет стоить. Как же мы станем жить?
Талли была в отчаянии.
— Робин, ты просто безнадежен. Ну, как ты не можешь понять? Шестнадцать лет я мечтала оказаться от нее как можно дальше. Это мне просто жизненно необходимо — так зачем же ты хочешь лишить меня этого? — ее голос сорвался. — Ты ведь получил то, что хотел — ты получил меня, мы поженились, так чего же ты еще хочешь?
— Я получил то, что хотел, не так ли? — саркастически переспросил Робин. — Неужели? Я получил девчонку, подружку по танцам, которая морочит парням голову, сама не знает, кто ей нужен, живет сначала с одним, потом с другим, а в отсутствие второго возвращается к первому. Наконец, она беременеет и решает, что ребенку нужен отец, а я подхожу на эту роль. Этого я хотел?
Талли молча смотрела на него. Прошло всего шесть дней, как они поженились. Они собирались ехать к Брюсу на обед по случаю Дня Благодарения.
— Понятно, — сказала Талли после паузы. — Я такая плохая, что ты мне в наказание решил привезти сюда мою мать. Так, что ли? Кто же ты после этого? Господь Бог? А, Робин?
Он лишь покачал головой, она его не понимала.
— Робин, — тихо произнесла Талли, — пожалуйста. Ты же знаешь, что я пережила из-за нее. Не делай этого. Ради меня. Ради нас. Ведь нам предстоит вместе жить, не нужно так начинать семейную жизнь.
Как тяжело оказалось подобрать необходимые слова! В прошлую пятницу Талли стояла радом с этим человеком перед мировым судьей в простом платьице, без фаты и кружев и слышала эти слова: «Живите вместе». Она видела судью и его черную мантию. Она видела солнце за окнами зала суда и деревья, застывшие в ожидании зимы. Голоса судьи и Робина эхом отдавались в ее голове, подпрыгивая, словно пинг-понговые шарики и, казалось, были отдалены от нее тысячами миль. «Таааалллллиииииии… Таааа… лллиииии…»
«Живите вместе». Она произнесла эти слова, и тишина воцарилась в комнате. Спокойная, как утренняя молитва. Равнодушная, как утренняя газета, где нет ничего, что касается лично тебя.
— Не стоит начинать с этого нашу жизнь, — повторила Талли.
Но Робин, презрительно усмехнувшись, сказал:
— Не тебе говорить о таких вещах, Талли Мейкер, не тебе.
— Робин, — Талли сделала еще одну попытку. — Я знаю, что причинила тебе боль. Прости меня. Я приложу все силы, чтобы искупить это. Я научусь быть хорошей женой и даже хорошей матерью, хотя, видит Бог, у меня перед глазами никогда не было достойного примера. Я сделаю все, чтобы угодить тебе, но откажись от своего решения. Не разрушай наш союз раньше, чем мы успели создать его. Я не хочу, чтобы наша семья умерла, еще не родившись. Не причиняй мне боль.
— Не разыгрывай мелодраму, Талли, — сказал Робин. — Ты неправильно поняла меня. Я хочу привезти сюда твою мать совсем не для того, чтобы наказать тебя. Ее переезд никак не будет тебя затрагивать, но ты поступишь правильно, если, как взрослая женщина, как будущая мать, станешь поддерживать с ней хорошие отношения.
— Ты страшный упрямец, Робин, — гневно воскликнула Талли. — Ты слишком хорош, чтобы понять, что не сможешь переделать меня. Ты получил право причинять мне боль, будь оно проклято, но со мной ты ничего сделать не сможешь. Ты так добр к моей матери, но позволил умереть своей, не сказав ей ни слова. Ты псевдоблагородный подонок.