Через два часа должен был проснуться и потребовать есть Бумеранг. Комната погружалась в темноту, Талли закрыла глаза и начала напевать другую песенку, руки в такт мелодии легко касались ее бедер, талии, груди. Она качала головой и притопывала ногами в такт одной ей слышимому ритму.
Неожиданно она остановилась. Она подумала о Джереми, который оставил свой любимый Канзас из-за женщины, разбившей ему сердце. «Не могла ли ты стать чуть-чуть другой, Талли? — пробормотала она. — Хоть чуть-чуть другой?» Она обхватила себя руками, и из ее горла вырвался звук, похожий на рыдание. Она заметалась по комнате. Занавески не были задернуты, и уличный свет проникал внутрь, оставляя на мебели, на полу, на Талли причудливую сетку светотени.
«И для этого я возносила молитвы, страдала, металась? Чтобы оказаться привязанной к дому и ложиться спать в полдевятого вечера?»
— Что же случилось с тобой, Талли? — прошептал она. — Где твой муж?
«Где-то. Где-то, а не здесь. Он дан мне милостью судьбы, милостью Господа, он знает это и не может мне этого простить. Кто имеет право обвинять его?»
Она подошла к окну и присела на подоконник.
«Зря, зря, зря. Все зря, потому что я не должна была обманывать одного, а другому позволять купить меня». Тихонько раскачиваясь, она с силой сжала руки. Шесть месяцев назад, за две недели до рождения Бумеранга Талли со своим восьмимесячным животом в своем новом доме на Техас-стрит влезла в ванну и вскрыла себе вены. С разрезанными венами она лежала в воде, пока в ее ушах не зазвучала тихая мелодия накатывающихся на берег волн, которую она так любила. Такая манящая. Такая успокаивающая. Талли хотела выбраться из ванной, но она не смогла. Но это не имело значения. Ей хотелось лежать и слушать шум моря вечно.
Она опустила руки, и у нее уже не хватило сил вновь поднять их. «Ну вот, — думала Талли. — Теперь все будет хорошо…»
Ее голова лежала на краю ванны, а руки были погружены в воду.
Ее вытащил Робин, отчаянно пытаясь перехватить пальцами кровоточившие запястья. Что-то крича и причитая, он перетащил ее тело через край ванны и вместе с ней рухнул на пол, стянул полотенца с крючков и кое-как замотал ей руки, подняв их повыше. Талли уже была без сознания.
И теперь она, Талли Мейкер, замужем за Робином, а не в Калифорнии с Джереми, у нее шестимесячный сын, она снова живет со своей матерью, а сейчас сидит, слегка раскачиваясь на подоконнике, гладит пальцами рубцы на своих запястьях и вспоминает, как первый раз пыталась вскрыть вены десять лет тому назад. 1973 год. Вичита. Так и не зажившие шрамы пульсировали под ее рукой. Вичита.
Девять лет назад двенадцатилетняя, худая, как жердь, Талли испытала первые приступы тошноты. Ее тошнило; и она не могла есть. Бекон больше не казался ей аппетитным. Ни бекон, ни спагетти под соусом.
Каждый день смотрела она на себя в зеркало, наблюдая как все больше бледнеет и вытягивается ее лицо, но зеркало не могло сказать ей, почему ей больше не хочется бекона. Ни бекона, ни сандвичей с сардинами.
Проходили недели, а Талли как всегда оставалась тихой и молчаливой девочкой. Ее продолжало тошнить и, кроме того, она не могла спать на животе. Это причиняло боль. Талли стала засыпать за партой, но недель через пять ее тошнота прошла. Это очень обрадовало Талли, как радовало то, что никто в доме не заметил, не обратил внимания на ее утренние недомогания.
Лето незаметно перешло в сентябрь, и Талли наконец рассказала матери о мучающих ее болях в животе. Хедда велела дочери перестать есть картофельные чипсы и что-то там еще, не пить по утрам апельсиновый сок и делать некоторые специальные упражнения, предполагая, что боль в животе из-за газов. Через несколько недель мать дала Талли свои таблетки от изжоги, что вызвало в животе девочки целую бурю. Талли старалась не смотреть на себя в зеркало, и самочувствие ее не улучшалось.
Это сделала миссис Мандолини. Это она в конце концов отвела Томи к своему личному врачу. Это она поддерживала девочку, когда они выходили из кабинета.