Подбородок Талли прижимался к белой рубашке Джека, он склонил лицо к ее волосам. Иногда она чувствовала, как его скула касается ее виска. Отдавшись на волю чувств, разбуженных музыкой и близостью Джека, Талли мечтала, чтобы танец никогда не кончался. Но смолк последний аккорд, и они вернулись за свой столик.
Джек расплатился, помог ей надеть пальто, распахнул перед ней дверцу машины, и они поехали назад, в Топику.
Они остановились возле церкви, но Талли не хотелось выходить. Ей хотелось оставаться в его старом зеленом «мустанге», и чтобы за окном был снег, а внутри — его губы. И все желания, все страхи всей ее жизни были ничто по сравнению с этим яростным, необоримым желанием. Руки Талли тряслись. Она боялась слово вымолвить.
— Спасибо, что разрешила мне пригласить тебя, — донесся до нее голос Джека.
— Нет, Джек, — старательно выговорила она. — Это тебе спасибо.
Он улыбнулся.
— Когда я впервые увидел тебя в «Тортилле Джека», я думал, тебе лет двадцать. Я сидел там тайком — шестнадцатилетний неоперившийся юнец, пил пиво, смотрел на танцовщиц и думал, что ты зря растрачиваешь в этой дыре свой талант. «И почему она не в балетной школе? — думал я. — Тратит себя в этом вонючем кабаке».
Талли вежливо улыбнулась. Она почти не разбирала его слов, только слушала его голос.
Джек продолжал:
— А когда я увидел тебя во второй раз — ты, конечно, опять выиграла соревнование — я понял, что ты еще ребенок. Тощая девчонка.
Она слабо улыбнулась, припоминая:
— Не такая, как сейчас, да?
Джек покачал головой.
— Совсем не такая.
— А тощей я тебе нравилась?
— Сейчас гораздо лучше, — сказал он, и Талли почувствовала, как ноет низ живота. — И знаешь что? — продолжал он. — Тебя выдали глаза. Они были такие печальные. Полные… ну, не знаю чего. Детской боли, может быть.
Талли передернуло.
— Какая боль, Джек? Какая печаль? Просто пьяные.
Он медленно покачал головой.
— Я тебе не верю, Талли Мейкер.
Талли ничего не ответила, и он снова заговорил.
— Держи хвост пистолетом, Талли. Попроси мужа почаще водить тебя потанцевать.
— Он иногда водит, — отозвалась Талли, вдруг смутившись. Робин был последним человеком на земле, о ком ей сейчас хотелось вспоминать.
— Пусть водит чаще.
— Я и сама иногда танцую,
— Я знаю, но, когда одна, это не в счет. — Талли глубоко вздохнула. Ей очень хотелось задать ему один вопрос, он мучил ее уже два года. И места лучше, чем эта погруженная в полную темноту, без единого проблеска света, машина, было не найти. Откашлявшись, Талли решилась:
— Мм… Джек, кстати о «Тортилле Джека»… скажи… ты… мы с тобой танцевали там вместе?
Он попытался взглянуть ей в глаза, и Талли покраснела. Она благодарила ночь, темноту за то, что не может разглядеть истинного выражения глаз Джека.
— Да, Талли, мы танцевали вместе, — сказал Джек таинственным, приглушенным голосом. — Я полагаю, не будет большой наглостью спросить, помнишь ли ты, как танцевала со мной?
Она чувствовала в его вопросе какой-то подвох. Не стоило ему спрашивать, помнит ли она его среди огромной массы парней, с которыми она танцевала. Талли, тяжело дышала. А в это время он старался не дать ей прочесть по его глазам, какие чувства обуревают его. «Что же это? — думала Талли. — Опять есть что-то, чего не помню я, но хорошо помнит Джек. Он столько всего помнит о нас, хотя я была убеждена, что вообще не имею о нем ни малейшего представления».
— Я думаю, ты меня с кем-то путаешь, — сказала Талли.
— Почему ты так говоришь? — спросил он.
Талли хотелось сказать ему что-то хорошее, что-то, что снимет с него напряжение.
— Я должна была запомнить тебя, Джек Пендел.
Он покачал головой.
— О, Талли, дай мне передышку. Ты бывала на Холме уже пару лет до того, как мы познакомились. Ты казалась такой уставшей от всех этих… танцев.