Проснулся от неистового крика и гама. Люди метались передо мною. Крики смешивались со скрежетом металла, палуба дрожала. Кто-то метался у борта, пытаясь перемахнуть за борт. Чьи-то руки вцепились в рукав. "Тонем, - хрипел чей-то голос, - давай за борт!" Я скинул шинель и услышал громовой голос, потом звук выстрела и очередь крепкой матросской брани. "Отставить! командовал голос. - Буду стрелять в каждого, поддавшегося панике. Отойти от борта".
Я поднял шинель и огляделся. Нижняя часть мостика и его штурманская рубка были охвачены огнем, а наверху, на площадке мостика, стоял человек в кожаном реглане, застегнутом на все пуговицы. Голова его была непокрыта. По правому борту на шлюпбалке я увидел шлюпку. Она уже висела над водой полная людьми. Около носа и кормы шлюпки толпились матросы и пытались спустить ее на воду. Кто-то крикнул: "Обрезай концы!" Высокий армеец выхватил финский нож и без всякого соображения перехватил им носовой конец пенькового троса. Шлюпка оторвалась, люди, сидевшие в ней, посыпались в воду, как горох. Прозвучали еще два выстрела. Кто-то истошно закричал. Властный голос приказал: "Прекратить панику под страхом расстрела. Начать тушение пожара!" Ко мне подбежал Якименко. "Товарищ лейтенант, мы здесь! Вот ведра и веревки". От Якименко я узнал о бомбежке, которой не слышал во сне, и попадании бомбы.
Кто-то притащил охапку брезентовых ведер, кто-то пристроил шкерт к ведрам и опустил ведра за борт. Пустили в дело даже каски. Закипела работа. Образовался живой конвейер, из рук в руки передавали воду. Огонь в одной части мостика стал затихать.
Четыре часа боролись с огнем, и пожар потушили. Но "Казахстан" стоял на месте, объятый паром, поднимавшимся от раскаленного металла.
Караван уходил, отдельные корабли скрывались из видимости. Вокруг "Казахстана" появились плотики, а на них люди. Кричат, зовут, машут руками. Некоторые пловцы, придерживаясь рукой за борт, просят поднять их обратно на палубу, им помогают... В небе появляется девятка "Ю-88", они по одному заходят в пике и стараются добить раненый "Казахстан".
Многим и даже мне в то время казалось, что спасение - на воде. Большое искушение при очередном заходе "юнкерсов" прыгнуть в воду. Неподалеку от борта я вижу небольшой плотик без людей, который с корабля кажется таким безопасным. Но я не один. Со мной бойцы. И я не могу обнаружить перед ними свою слабость. Я ничего не могу сделать для их спасения и командую: "Лежать!" Мы ложимся и теснее вжимаемся в доски, как будто они способны нас защитить. И они защищают. Ни одного попадания за этот казавшийся таким долгим налет. Видимо, немцы учитывали скорость хода "Казахстана" и бомбили с опережением, тогда как транспорт застопорил ход и стоял на месте.
Когда фашистские самолеты улетели, я обтер лицо рукой и увидел кровь. "Якименко, - попросил я, - взгляни-ка". Оказалось, я сильно, до крови прикусил нижнюю губу. Боли, однако, не чувствовал.
Во второй половине дня поднялся ветер, нас заметно сносило к берегу Эстонии, где теперь хозяйничали немцы.
Боеприпасы на корабле кончились. Не осталось снарядов, и при первом же налете "Казахстан" не мог сделать ни одного выстрела. На мостике, где из числа армейских и флотских командиров образовался своеобразный Военный совет, было решено отдать якорь и ждать помощи от наших кораблей.
Кто-то предложил зажечь на палубе ненужное барахло, пустить дым и ввести немцев в заблуждение, создав видимость пожара. Кроме того, дымом маскировалось истинное местонахождение транспорта.
Где-то нашли дымовые шашки. Дымили несколько часов, и пролетающие самолеты нас не трогали. Но вот все сожгли, а шашки кончились. Дым рассеялся, и мы снова на виду.
Налет. Мы на этот раз находимся в носовой части транспорта. Неподалеку от нас устроились два бойца. Один матрос, другой - армеец. Оба украинцы. Они где-то раздобыли сухое молоко, развели его в горячей котельной воде, накрошили туда хлеба и принялись за еду.
Посуда - каска с выдранной подкладкой. Одна ложка на двоих, и потому один ест, другой пережидает, подставляя корку хлеба под капли, падающие с ложки товарища.
Самолеты стали делать разворот для выхода в пике.
Матрос, уплетавший молоко, не обращал на них внимания, а свободный от еды армеец оглядел небо:
- Дывись, снова летят, зараз бомбыть буде.
- Та нэхай бомбят.
Когда отрывались бомбы, тот, кто пережидал с хлебной корочкой в руках, провожал их глазами и говорил: "Це мимо". Это "Це мимо" мы слышали раз пятнадцать.
Но вот вместо "Це мимо" мы услышали:
- Во це всэ!
Раздался грохот. Мы пригнулись. Когда поняли, что и на этот раз пронесло, матрос принялся методично отчитывать своего сотрапезника:
- Який же ты чучело, Микита, аж мордой в молоко залез, дывись, на якого биса ты похож.
Армеец виновато отворачивался, вытирая рукавом лицо.
- А я думав, вин попаде, бисова балалайка, дывлюсь, опять мымо.
Микита не ошибся. Во время этого налета попадание было, но бомба, угодившая в угольную яму, не разорвалась.
...День склонялся к вечеру, ветер усиливался. Было принято решение из досок нижнего и верхнего настилов трюма делать плоты грузоподъемностью на 40-50 человек и на них переправлять людей на едва видневшийся вдалеке островок Вайндлоо, который находился от нас примерно в десяти милях.
Этот островок был большим соблазном для многих. Он казался таким близким - рукой подать. Стоит броситься в воду, и через полчаса ты спасен. Холодная вода сковывала тело, плыть было трудно, и из тех, кто попытался совершить заплыв, очень немногим удалось достичь острова. На это уходило 18-20 часов, а многие так и погибли, не рассчитав свои силы.
Темнело. На транспорте установился порядок. В носовой части командовал наш командир полка майор Рыженко. Я был его помощником. На корме командовал командир в звании полковника{4}, но кто он, я так и не узнал. Тем временем человек в кожаном реглане, проявлявший бешеную активность, спустился с мостика и пропал из виду.
Мы вытаскивали из трюмов длинные толстые доски, которые были прибиты к деревянным балкам судна, и сколачивали из них плоты.
У моих бойцов оказался с собой инструмент: кувалда, топоры, ломик. Кто-то пошутил: "Молодцы зенитчики! Запасливый народ". Палуба превратилась в мастерскую. Не обошлось без казуса. Боец, перетряхивающий инструментальные запасы зенитчиков, нечаянно столкнул железный клин, предназначенный для крепления лап зенитного орудия к земле. Клин этот, весом в шестнадцать килограммов, со звоном полетел в трюм с десятиметровой высоты. К счастью, никто не пострадал. Клин упал в двух шагах от работающих бойцов. Они отматерили нас, находящихся наверху, крепко и от души.
Основание плотов делали на палубе, а затем, спустив их на тросах в воду и придерживая у борта, делали настилы из досок. Выходило удачно. Плоты устойчиво держались на воде. На них погрузили раненых.
С острова к "Казахстану" приблизился катер, чтобы принять плоты и буксировать их на остров.
Однако оказалось, что катеру не под силу буксировать два большущих плота с людьми. Пришлось отправить один плот, а с другого стали поднимать на палубу раненых.
Катер медленно поплелся к островку. Мы завидовали счастливцам, которые будут доставлены на землю. Но как медленно он идет! Этак нужны не одни сутки для переброски всего нашего народа.
Второй плот долго стоял у борта транспорта. Постепенно он начал заполняться людьми, казалось, плыть на плоту - дело более верное, чем дрейфовать, представляя собой прекрасную мишень. Очень скоро на плоту яблоку было негде упасть. Оттолкнувшись от борта, плот поплыл. Мы пожелали ему мысленно счастливого плавания.