– Нет, ты в ожидании, – поправляю я. – Это не так страшно, и это не навсегда.
Я почти не лгу. Для умерших уже нет слова «навсегда». У них и ощущения времени-то нет, так что здесь мы уже подстраховались, а то и у нас всякое бывает, так, например, однажды некий Каин просидел в ожидании почти тысячу людских лет. Забыли мы его, забыли. Тоже бывает, служивый люд!
Впрочем, кому он на нас пожалуется?
– Где я? – Он спрашивает с ужасом и любопытством. Что ж, хорошие черты, ещё сохраняет остатки здравомыслия.
– В состоянии ожидания. Ты мёртв, и тебе придётся подождать, пока до твой души доберутся.
– Кто? – любопытство тает, приходит ужас. Один сплошной ужас.
– Распорядители, – я пожимаю плечами. Нет у нас ангелов и демонов, нет Анубиса, вырывающего сердце. У нас всё просто и постно. Ожидание растворяется и ты оказываешься пред образом серых теней. Они смотрят на тебя, считывают, могут спросить, но чаще просто считывают в молчании. Минута, от силы две – и участь определена.
Как по мне – это молчание и есть самое худшее. Человек мог бы и переносить это проще, если бы они хоть как-то говорили с ним. Но я их тоже понимаю, с каждым говорить, всю серость сотрёшь!
– Они не злые. И это не больно. Просто жди, – объясняю я.
– Сколько ждать? – людское может угаснуть, но вот эта противная часть людского будет ещё долго застрявшим осколком делать нервы всем нашим чинам. Сколько ждать? А больно ли? А можно договориться? А что будет после?
Это всё людские вопросы, раздражающие.
– А тебе что, есть куда спешить? – интересуюсь я. – Некуда тебе спешить, так не волнуйся, позаботятся и о тебе, дойдёт очередь.
Он соображает, что сказал что-то глупое, сникает. Но не стихают его вопросы.
– Что со мной будет?
– Теперь это не тебе решать.
Забавно, но никто не правит именно людской жизнью. Может вмешиваться, складывать события, что-то подправлять, но не правит наверняка. И только в посмертии власть иной силы над человеком становится абсолютной. У бывшего человека пропадает всякий выбор, остаётся только воля. Тут уже нравится или не нравится, а сказать и слова не получится.
– Но я же… я должен решать! – Он вскидывается. Решительный! Бывший человечек весьма решителен. Вот только эта решительность его бывший человечком и сделала. Ему казалось, что будет весьма трагично и разумно сделать последний шаг, последний выбор. А теперь у него вообще не будет выбора.
– Ничего ты не должен. Решение – это бремя живых, – возражаю я. – Выбор, воля. Желание… забудь всё!
Он хочет спорить. Он хочет утверждать, упорствовать, что у него есть своя воля, своё имя! Но даже слово не слетает с его мёртвых губ. Потому что я не хочу этих слов. Я не хочу возражений. Я хочу, чтобы Он успокоился, не тратил нервы.. мои, конечно, нервы.
Можно было бы уговаривать, но каждого уговаривать – вечности не хватит. Они понимают только силу. только сила ужасает их и затыкает.
Он бьётся ещё несколько мгновений, пытается спорить, хватает ртом воздух, который ему уже не нужен, пучит глаза. Рыба-рыбой. Живое её воплощение. Как рисовали её тысячи лет назад на песке, тайком, угадывая своих, так и оставили в лике людском, спорящем, понимающем.
Сдаётся. Понимает. Может быть не принимает, но понимает!
– Всё? – спрашиваю я, отпуская его голос. – Возражения кончились?
Он кивает, хватается за горло. Жалкий человек. Бывший человек. Я не имею права влиять на них, но это и не влияние. Это всё лишь избавление от помех в труде. Да, за годы службы мы весьма поднаторели в поиске терминологии.
– Ну и хорошо, – примиряюще говорю я. – Ты будешь ждать. Ясно?
– Здесь? – ему ясно, но Он не хочет этого признавать. Признание – последний ужас.
– Здесь, – соглашаюсь я. – А что? Страшно?
Страшно. Им всем страшно оставаться, чтобы смотреть на себя. Им страшно ждать, когда всё закончится. Обычно, к тому моменту, когда распорядители решат снизойти в порядке очереди до очередной душонки, та уже измучена не ожиданием, а созерцанием собственного тела. Разлагающегося тела. Тела, которое могут и не сразу найти. Тела, которое готовят к последнему прощанию. Тела, с которым обращаются, как с куском мяса, пока родные и близкие не видят. Тела, которое уже никогда не замерзнет, не вспотеет, не пожалуется.
– Я не хочу, – Он отворачивается. Я знаю причину этого нежелания. Он оставил квартиру незапертой. Он знает, что его найдут не в первый день и не второй. Некому искать его. Даже с работы не побеспокоят.