До дома — ни слова.
51
Сел за компьютер. Она улеглась на кровать, замерла.
Прошло полчаса.
— Денис, поговори со мной.
Повернулся: сидит на кровати вся такая несчастная. Сказал — как мог мягче:
— О чем?
— Денис, я правда могу съехать сейчас. И это все, — повела рукой, — к чему оно было…
— Ну ты же сама решила за всех.
Вот чего хочет? Никак чтобы упрашивал остаться. Чтобы обещал горы золотые. Слова нужны, только слова. А в Париже ей и в самом деле лучше будет: и вставать позже, и гуляй хоть до ночи.
Она молчала.
Вернулся к компьютеру. На форуме любопытная дискуссия шла о регенерации у змей — но не до того стало. Бежал глазами по строчкам, думал: что делать?
Слышал, как она слезла с кровати, стянула рубашку, джинсы. Пошла в ванную.
А если она просто к кому-то переехать надумала? Такая нормальная женская выходка.
52
Забралась под одеяло, завела будильник. Только десять часов, ну и ладно, лучше уж заснуть, и всё. Корто прилип к своему биофоруму. Помрет — завещает компьютер вместо камня могильного поставить. Хоть бы ухом повел — нет, читает какую-нибудь гнусь о размножении пауков.
Сделать усилие. Надо сделать усилие, собрать вещи. Потом легче станет.
Комната, что предлагает «мокрый воробушек», — уникальный шанс: кто тебе угол сдаст при таких доходах? На эту комнату придется поработать, но оно лучше, чем так прозябать.
Прозябать, зябнуть.
— Мне с тобой холодно, Денис. Холодно.
Мимо.
Выключил компьютер, встал. Ушел в ванную. Никак сном забыться собрался.
Пройдет время, и все это сном покажется: его руки, губы, живот, в который утыкаешься носом и фырчишь. Тортилы. Луна. Лягушка в короне на кафеле ванной. Большая черно-белая фотография Рут Оркин на стене над кроватью — «Американка в Италии»: растянешься на брюхе, подопрешь ладонями подбородок, разглядываешь ее.
Слышала, как он выключил воду, как открыл дверь, вошел в комнату. Лежала, отвернувшись к луне. Вернее, к тучам, за которыми она бродила. Опять шел дождь.
53
Сперва не поняла — что это. Шмурыгнул — вроде как насморк у него. Ведь не было.
Прислушалась — опять еле слышное: шмур. Повернулась — темно, не видно ничего.
Тишина.
Поколебалась, положила руку ему на щеку. Щека мокрая.
— Денис… Денис… миленький, не надо этого.
Шмур — уже громче. Разве можно было подумать?
— Денис… Ну что ты, что ты.
— Не хочу… чтобы ты уезжала.
И такая радость сразу — как ведро теплой воды сверху опрокинули.
— Денис… я не уеду. Если не хочешь — я не уеду.
Повернулся, уткнулся носом в сгиб локтя, нос мокрый, щекотно.
— Тебе там лучше будет.
Наверно, там действительно было бы лучше. Ну что ж теперь.
Взяла в ладони его лицо, стала целовать. И — всё, будто с листа белого.
54
За окном — серые мокрые крыши, черепичного цвета столбики каминных труб. Напоминают первые дни в парижском отеле, в фиолетовой табакерке. Трубы-суслики, алюминиевые скаты крыш, прошитые на сгибах железными стежками. Под окном — желобок со стоячей водой, в нем запруда из листьев (каким ветром их сюда донесло?).
— Марьон, у тебя здесь, наверно, метров десять…
— Восемь с половиной.
Одна стена косая, другая обходит каминную трубу: стукнешь — пустота аукается.
— Зато не мансарда, и окно большое. А еще хорошо, что мебель хозяйская.
Мебель: раскладной диванчик, стол, стул к нему. Подобие шкафа. Карликовый холодильник, плитка (на ней — одинокая кастрюлька). Еще антресоли имеются. Душ, туалет — на лестничной клетке, не дай бог ключ от них затерять в ответственный момент.
— Хотелось бы что-нибудь поприличнее, но гарант нужен, аванс. Я все деньги в учебу вбухала. Родители помогли бы, да я не буду просить.
— Почему?
— Марина, мне уже двадцать семь, стыдно! В России отмечают Рождество?
— Да, через две недели.
Марьон встает прямо в ботинках на кровать, запускает руку в чемодан, поглядывающий с антресолей.
— А у нас как назло сегодня. Лечь бы и заснуть — нет, надо к предкам ехать.
Из чемодана вытягивается за рукав блузка.
— Тьфу, мятая. — Марьон зевает три раза подряд. — Соседка у меня полоумная — на нее иногда находит, и она среди ночи врубает музыку, на стук в дверь не реагирует. Спать невозможно.
— У меня есть для тебя вариант.
55