Марина шла по пустому городу. Рождество. Первое ее Рождество в Париже: маленький кинотеатр с подсвеченными афишами, застегнутый железной гармошкой жалюзи; высоченная елка перед Нотр-Дам, с огоньками, на которые никто не любуется; порыв холодного ветра. Серо… будто собрали все краски в городе, сложили в гигантский чемодан и закинули на невидимые антресоли.
На днях в русском магазине купила рождественский подарок — матрешку. Откроешь упрямое деревянное тельце, сунешь нос — там запах стружки и свежей краски. Подарок предназначался «мокрому воробушку».
Он пригласил отмечать Рождество, и Марина обрадовалась: совсем они с Корто нигде не бывают. Потом сообразила: никуда Денис не пойдет. У него аллергия на религиозные праздники: «Двадцать первый век, а они всё лбом об пол бьют». На вопрос: «Много гостей будет?» Воробушек смущенно ответил: «Нет, не очень». И пропустил к кассе покупателя. Марина выбила чек за очередного Бушкова. Покупатель забрал книгу, не сказав спасибо.
— Не очень — это сколько?
Воробушек вздохнул.
— Это я… и может быть, вы.
56
Она перестала рисовать. Нет, она рисовала для школы. Но на себя сил не оставалось. Учила французский до одурения: когда закрываешь книгу и не помнишь, что внутри.
Но это все жило в ней. Ее радость, она спала, просто спала. Глаз едва цеплялся за то, отчего в пальцах зуд начинался раньше без карандаша… Два дедочка на террасе кафе за круглым столиком, береты набекрень. Окно с толстенным котом: брюхо лежит на раме, и кот кажется прямоугольным. Деревце, проросшее в трещине на стене дома. Каменный лев, которому на голову кто-то напялил полосатый колпак. Она замечала и проходила мимо. Будто бы спала.
Будто бы спала, пробегая — руки в карманы куртки — по выстуженным улочкам. Но этот город по-прежнему внушал ей удивление. Не то чтобы она любила его — больше: ей было хорошо с ним, было радостно. Любовь может уйти, радость — она в тебе, с тобой. Город казался огромным пазлом, и в нем жила маленькая ячейка: Марина. Чужеродная ячейка… которую город принял, удочерил. Денис от комментария не удержался: «Он тебя примет, когда налоги начнешь платить, а так ты ему даром не сдалась». Ну хорошо. Может, это она его приняла. И это он встал в ячейку ее воображаемого пазла. Какая разница.
Какая разница, и пускай она сейчас не рисует. Это просто усталость.
57
Подходила к Воробушкову дому, когда зазвонил мобильный.
— Анька?!
— У меня семнадцать минут на карточке…
За двухмесячную вечность, что не созванивались, подруга успела съехаться со своим рокером — он оказался покладистым, хозяйственным и ужасно сексуальным.
— Маринка, Коля в постели — это что-то! Тут в запале шарахнул по стене кулаком, и рухнула полка с книгами! Нет, не на голову. Что у тебя?
Рассказала, торопясь, — про школу, про город. И конечно, про Корто.
Если маме — только хорошее, то Аньке можно говорить все.
— Чуть было не ушла от него. Но…
В ночь, когда с листа белого начали, Корто поведал ей — про американок, что не были по-настоящему близкими, про свои страхи: не защитишься от женщины холодком — потом слишком хлопотно ранки зализывать.
— Я подумала: показать ему, что бывает по-другому…
— Маринка, ты влипла. — Анька начала заводиться. — Да! Связалась с незрелым мужиком, такие, хоть сто лет на ветке провисят, не созреют — ни до семьи, ни до того, чтобы ответственность на себя взять. Хоть за что-то! — Анька не давала и слово вставить. — А ты, значит, решила ему доказать, что не все бабы — суки? И сколько лет ты на это угробишь?
Повисла тишина, утекли семнадцать минут.
58
Воробушка звали Альберто. Был он наполовину испанец, наполовину итальянец, но всю сознательную жизнь прожил во Франции. По-испански говорил с легким акцентом, а по-итальянски только и мог, что воскликнуть: “Mamma mia!” — так, ради смеха.
Его «мамма» была испанкой, но не стройной танцовщицей с красной розой в волосах цвета воронова крыла, а обычной поварихой, замученной кредитом на квартиру. Флорентине перевалило за тридцать, когда она встретила итальянца, что лишил ее наконец девственности, шепча всякие слова и не предохраняясь. После выяснилось, что красавчик женат, с двумя детьми, банальная история. Но вот что не банально: Флорентина вырастила сына в любви к отцу, чей след простыл, когда Альберто был на стадии эмбриона. Ей казалось, что это будет так прекрасно: блудный отец вернется однажды, все осознав, а тут его ждут верная подруга и сын, готовый за папу хоть в воду, хоть в огонь, хоть в трубу медную. Исходя из только ей ведомых соображений, Флорентина перебралась из Сарагосы в Париж. Маленький Альберто всем рассказывал: мама много работает, потому что у нее кредит, она купила квартиру на бульваре Ришар-Ленуар.