Волин Юрий Самойлович
Там, где играют
Юрий Волин
Там, где играют
I
Яша Горлин любил, сидя на кровати и заложив руку в густые волосы, уносится в тревожный мир своих бодрых и капризно переплетающихся дум. Он умел думать одновременно о прошлом, настоящем и будущем. В волшебном зеркале его молодого воображения все -- тусклое и яркое, гнетущее и радостное -- отражалось одинаково светлыми, лучистыми образами. Не было противоречия между грезами о солнечном храме будущего и тусклой, сухой, безобразно-широкой казармой, которая его окружала. Мимо него проходили странные, чужие и угрюмые люди, тяжело ударяли сапоги, лязгали затворы винтовок; на нем был мундир с медными пуговицами -- все это было непривычно и неудобно. Но Яша не замечал этих неудобств, не думал о них. Для него, полного энергии и жажды познания, было так много неизведанных ощущений, интересных встреч и ярких впечатлений в этом новом, незнакомом ему мире.
Ему везло на службе, как и везде. Искрящийся взгляд больших ласково-серьезных глаз, быстрая и бодрая речь, благородство в манерах, в голосе, в матовой бледности лица -- все это привлекало к нему офицеров и солдат. В казарме за ним ухаживали, как за ребенком. Евреи-солдаты гордились им, образованным, любимым, богатым. Как-то само собой случилось, что его освободили от тяжелых солдатских обязанностей, от работ, караула, даже от строя. Его кровать поставили в ротной канцелярии, и солдат, служивший фельдфебелю, добровольно вызвался служить и ему. Ротный командир пригласил его репетитором к своим детям, говорил ему "вы" и распорядился, чтобы он мог беспрепятственно уходить из казармы. Ему везло. Но, избалованный с детства, он принимал все, как должное. Он не знал тревоги о завтрашнем дне. Он никогда не думал о тех мелких удобствах, из которых складывается жизнь. В его жизни все совершалось внезапно. Он привык к этому, и когда внезапно очутился в казарме, это ни на минуту не огорчило и не смутило его. Он радостно плескался в волнах новых впечатлений и был счастлив.
* * *
Однажды к Якову подошел Абрам Соловейчик и, почтительно ухмыляясь, заговорил на своем смешном полурусском языке:
-- Здравствуйте, пане Горлин! Как вы себе поживаете?
Яша крепко пожал ему руку и попросил сесть. Он любил Соловейчика. Это был степенный, аккуратный и честный юноша. В роте он был на хорошем счету, дружил с унтерами и безропотно нес все служебные обязанности. Взглянув на него в эту минуту, Горлин почему-то подумал, что знает его издавна, и, следя за своей скачущей мыслью, неожиданно спросил:
-- Скажите, Соловейчик, вы -- столяр?
Откуда вы это знаете? -- улыбаясь, ответил тот, и Яша с удовольствием подумал, что он в таких случаях почти всегда угадывает. В родном городе, на Литве, где он, полюбив бурю жизни, окунулся в водоворот рабочего движения, у него были ученики-столяры: степенные, исполнительные и уверенные в себе.
-- Пане Горлин, -- заговорил после довольно долгого молчания Абрам Соловейчик, -- у меня к вам просьба,
-- Говорите.
-- Вы знаете Шпилера? Мотль Шпилера?
-- Знаю, -- отозвался Яша, и в его воображении ожила тщедушная фигурка маленького солдатика соседней роты.
-- Плохо с ним!
Яше часто приходилось ходатайствовать перед офицерами за евреев, в чем-либо провинившихся. Он охотно брался за это.
-- Что, самовольная отлучка? -- смеясь, спросил он.
-- Что вы знаете, пане Горлин? -- заговорил Соловейчик, убедительно жестикулируя огромной, сжатой в кулак, рукой. -- Весь город кипит! Ой, этот Шпилер! Солдат это? Холера это, а не солдат! "Иолд" -- и больше ничего! Как я еврей, будь я офицером, я выгнал бы его из казармы. На что он годится? Работать не умеет и хочет быть барином! Стыд и больше ничего! -- и Соловейчик энергично сплюнул.
Яша смотрел на его большое загорелое лицо и внезапно спросил:
-- Послушайте, Соловейчик, отчего вы не поехали в Америку?
-- Я? Я везде проживу! -- отозвался тот и самоуверенно взмахнул рукой. Потом, обернувшись к Яше всей своей фигурой, он заговорил задумчиво и полутаинственно: -- Вы знаете, пане Горлин? Я таки хотел с вами говорить об Америке. Надо Шпилера отправить в Америку -- вот что!
Он сел и, положив свою мощную руку на колено Яши, медленно и обстоятельно рассказал, в чем дело.
Мотль Шпилер дрянной солдат... Где он вырос, такой самовольный? Кажется, судьба его не баловала. Без знаний, без ремесла, без поддержки, он бился всю свою жизнь, как рыба об лед. Он и в приказчиках жил, и кондуктором на конке ездил, и лотерейными билетами торговал -- и нигде не мог ужиться. Попал на службу -- жил бы спокойно! Четыре года без забот, на готовой квартире и хлебах, для него ведь это счастье! Может быть, он, умный и образованный пан Горлин, объяснит темному Соловейчику, чего нужно этому человеку? Отчего он такой беспокойный, неладный такой? Служба -- ведь это не игрушка, казарма не "ешибот"... Ведь он не маленький. Послали в караул -- стой! Но Мотль Шпилер положительно сумасшедший. Дисциплины он не хочет признать! Уходит, когда хочет; наказывают, -- отсидит на гауптвахте и опять за свое... играет с огнем, как глупое дитя...