Яша быстро оделся, принарядился и начал ждать вечера. Ожидание было томительно-бесконечно, не было еще полдня. Рота была на учении. В казарме, пустой и неуютной, одиноко бродил дежурный ефрейтор, а у дверей дремал дневальный. Яша несколько раз прошелся взад и вперед по казарме, попробовал завязать разговор с дежурным, потом вернулся к себе, попробовал читать, писать письма, наконец, не выдержал, схватил шапку и быстро, как бы спасаясь бегством от гнетущей тоски, выбежал на улицу. Был яркий солнечный день, и все вокруг смотрело весело. Яшу внезапно охватило настроение радости и энергии. Мысль, легкая и игривая, запорхала свободно и весело по прошлому и будущему, и улицы, люди, он сам, его жизнь -- все показалось красивым, безоблачно-ясным, как небо, и ярким, как солнце.
Неожиданно для самого себя он очутился у дома, в котором жила семья Арона Флига. Сначала он испугался, хотел повернуть, даже покраснел, как бы поймав себя на чем-то преступном. Но сейчас же оправился, решив, что даже лучше прийти днем, когда народу мало, и бодро спустился в подвал.
В первой комнате его встретила Сарра. Она от радости засуетилась, начала почти насильно усаживать его на стул.
-- Наконец-то, вы пришли, Яков! -- заговорила она. -- Красиво! Очень красиво! Показались и сбежали! Я уже думала, -- чем вас обидели у нас! Я всех спрашивала... А Геся говорит: придет!.. Не были ли вы больны?
-- Да, нездоровилось, -- ответил Яша, чтобы оправдаться. Но был не рад своей невинной лжи. Сарра осыпала его заботливыми вопросами и советами. Чтобы отвлечь внимание добродушной старухи от своей особы, он спросил:
-- Что там за шум, в той комнате?
-- Как, вы не знаете? Здесь Мотль Шпилер.
-- Бежал?
-- Вчера бежал. Но что? Опять попадется! С ним, понимаете ли, -- не иначе, как болезнь, "черная напасть"... так я говорю. Всякая еврейская душа болеет за него... А он хоть бы что! Вы войдите, посмотрите! Сам реб Зунделе пришел с ним говорить! Вы понимаете?
Во второй комнате Яша застал тяжелую сцену. Шпилер в каком-то порыжевшем длиннополом сюртуке, надвинув низко на лоб изломанную шляпу, весь съежившийся, с руками, скрещенными на груди, трепетно сидел на кончике стула и, казалось, покорно и беспомощно ждал удара. В широко-раскрытых главах застыли слезы, губы страдальчески-молитвенно сжались, руки и ноги вздрагивали. В комнате было несколько человек, полукругом собравшихся вокруг Мотля; все жестикулировали и, казалось, пели хором песню, так однородно было выражение их лиц: так слитны были их движения и жесты.
Но говорил один только реб Зунделе. Маленький, худой, с жиденькой седой бородкой, в длиннополом атласном сюртуке и в лоснящемся полуцилиндре, этот ученый талмудист и известный благотворитель, синагогальный староста и богатый лесопромышленник казался странным, почти сказочным гостем в полутемном подвале солдатской чайной. Он говорил медленно, убедительно, отчеканивая слова, и трое мужчин, Арон Флиг, синагогальный служка и Абрам Соловейчик, стояли рядом, следя за каждым его словом и повторяя каждый жест.
-- Видишь ли, сын мой, -- говорил реб Зунделе, обращаясь к Мотлю, -- ты играешь с огнем! Государству нужно, чтобы ты служил, и нет слов, оно сильнее тебя! Оно тебя найдет, ты не спрячешься! И будут тебя судить, и в тюрьму тебя засадят, и розгами будут тебя наказывать, и ты все же будешь служить! Государство! Если же ты служить не хочешь, -- то уезжай! Есть обширный свет! Везде есть люди, везде евреи есть, везде жизнь! Уезжай в Америку, -- там тебя не тронут! Но сидеть так, в этой чайной, -- это безумие!
Реб Зунделе замолчал, и его сменил Арон Флиг.
-- Сидеть здесь, это безумие! -- заговорил он, подражая голосом и интонацией реб Зунделе. -- Подумай сам. Ведь надо жить! Жить надо, этой мелочи не забудь! Есть-пить надо. Если бы не с чем было ехать, тогда другое дело... Терпели мы в наше время двадцать пять лет! Но ведь тебе дают! У тебя там родные! Чего же ты ждешь? И чего ты молчишь? Ведь ты не ребенок!
-- Какая-то дикая история! -- проворчал неуклюжий синагогальный служка и сердито добавил: -- Надо просить его! Если бы мне дали денег, я бы жену и детей бросил и бежал бы в Америку... А он куражится, как граф Потоцкий!
Мотль сидел все в том же положении затравленного зверя. Только слезы из глаз спустились на щеки и блестели двумя крупными каплями. Яше сделалось жалко его до боли. Он решил вмешаться и положить конец этой тяжелой сцене.
Как раз в эту минуту его заметили. Старый Арон всей своей согбенной и все же огромной фигурой двинулся к нему, протягивая руку.
-- Мир вам, господин Горлин! Таки прекрасно, что вы пришли! Может быть, вас он послушает, этот упорный человек! Ведь вы же образованный, господин Горлин! Объясните же ему, что он лбом стену не прошибет.