-- А ведь вы, пане Горлин, знаете, что такое тринадцатая рота!
Это Яша знал хорошо.
Среди офицеров полка не было такого болезненно-злого человека, как капитан Зеленский. Огромный, плешивый, с изрытым лицом и хриплым голосом, выдающим разъедающую его отвратительную болезнь, -- этот офицер был настоящим тираном своей роты. Он омерзительно ругался и бил солдат, особенно евреев. Его боялся весь полк. Офицеры не любили его. Жена его бросила. Одинокий, всегда пьяный, он все время проводил в роте и одним своим присутствием превращал казарму в каторгу. Евреев своей роты он изводил работой и устраивал для них отдельные учения. Он выстраивал восьмерых евреев посреди казармы и командовал: "Иерусалимские дворяне... бегом марш!" -- и часами, в сладострастном упоении, следил, как задыхающиеся, облитые потом солдаты бегали тяжелым военным бегом по казарме. Потом он командовал "прицелку": "Рабойсай... пли!" -- и смеялся мелким хриплым смехом и кричал: "Фельдфебель, водку!"... Было страшно в его роте. Когда евреи попадали на службу в полк, они молились: лишь бы не в тринадцатую роту! И бегали из нее. Про каждого еврея, назначенного к капитану Зеленскому, унтера шутили: "Этого в Америку"... Евреи из других рот помогали несчастному совершить побег, собирали в складчину деньги, обращались к еврейским благотворителям...
-- Чего же он не уехал? -- спросил Яша.
Абрам Соловейчик задумчиво обхватил свой подбородок и медленно ответил:
-- Видите ли, пане Горлин, это сложная история! Это большая история, -- повторил он и неожиданно быстрым, взволнованным шепотом продолжал: -- Только вы здесь можете помочь, пане Горлин, только вы... Мотль Шпилер -- разве это человек -- Мотль Шпилер! Я вам скажу, пане Горлин, Мотль Шпилер -- муха, маленькая мушка! И попал он в паутину, в большую крепкую паутину. И запутался он в ней, и бьется он, Мотль Шпилер! И я вам скажу, пане Горлин, вам надо вмешаться в это дело, надо вмешаться!..
У Яши в уме блеснула догадка.
-- Девушка? -- кратко спросил он.
Соловейчик внезапно покраснел. Потом в его глазах блеснул огонек, и он горячо отозвался:
-- Девушка, говорите вы? Это, пане Горлин, не девушка, а дьявол! Не девушка, а хищная птица! Вы шутите с ней? Вы не знаете Геси Флиг!
Он грозно-торжественно оглянул Горлина, как бы предупреждая его о неминуемой опасности, потом провел рукой по волосам и, понизив голос до слабого шепота, продолжал:
-- А Мотль Шпилер... Что такое Мотль Шпилер? Ведь это, извините меня, пане Горлин, ведь это клоп! И если он попался в ее цепкие ручки, -- Соловейчик затянул эту фразу на талмудический мотив, -- и если он, слабая мушка, попался в ее паутину, то, спрашиваю я вас, пане Горлин, что с ним станется?
Яша встал и прошелся взад и вперед по комнате. Жажда деятельности и ярких впечатлений, которая жила в нем всегда, вспыхнула с особенной силой. Он подошел вплотную к Соловейчику и сочным, полным энергии и живости голосом спросил:
-- Где я его увижу?
Соловейчик схватил его за руку.
-- Благодарю вас, пане Горлин! А насчет того, где его увидеть, -- протянул он с излюбленным напевом, -- так вы ведь знаете, пане Горлин, вы ведь знаете, где мы все... Одним словом, у Арона стекольщика.
-- Там, где играют? -- переспросил Яша.
-- Там, где играют, -- повторил Абрам Соловейчик.
II
В подвале, в котором ютилась семья Арона Флига, издавна создался своего рода клуб для евреев-солдат. От угрюмой казарменной тоски, от жути одиночества спасались в этом доме юноши, оторванные от семьи, заброшенные в огромный приморской город, далекий от Литвы. Арон Флиг, старый николаевский солдат, жил воспоминаниями о своей двадцатилетней службе, любил, становясь в воинственную позу, изображать своих давно покойных командиров, любил похвастать строгой дисциплиной николаевских времен, спорить с молодежью о преимуществах старых приемов стрельбы и шагистики и чувствовал себя хорошо только в обществе солдат. Он ступал тяжелыми и ровными шагами, грозно хмурил свои большие нависшие брови и подстригал бороду острым клином, что делало его похожим на старого угрюмого генерала, чей портрет висел над столом рядом с портретом великого филантропа Моисея Монтефиора. Его жена, Сарра, постоянно чинила солдатский мундир или готовила завтрак для солдата, назначенного в караул. Она продавала чай и молоко, -- это была ее профессия. Но ее призванием был материнский уход за своими клиентами. Не хуже любого полкового фельдфебеля она знала все караульные посты, всех офицеров полка и умела превосходно сложить шинель в наплечный крендель и подвязать котелок. Вся переписка евреев-солдат с родными проходила через ее руки. Беглецы снаряжались ею в путь. Попавшие в беду приходили к ней за помощью. Ее звали "солдатскою маткой", и самый ее говор, мягкий, певучий говор старой еврейки пестрел военными терминами и солдатскими поговорками. Старшую свою дочь, Лию, она выдала за солдата, и хотя ее зять оказался негодяем и, окончив службу, исчез, бросив молодую женщину с ребенком -- она не озлобилась против солдат и высматривала жениха для младшей дочери среди своих клиентов. Сын Арона и Сарры Миша, был музыкантом. Он играл на скрипке и служил в струнном оркестре, увеселявшем публику на еврейских свадьбах. Миша дружил с полковыми музыкантами, и, благодаря ему, наиболее частыми и желанными гостями в подвале были евреи из музыкантской команды. Они были свободнее строевых солдат и оставались здесь до глубокой ночи. Гурвич приносил свою флейту, Исаак Гольд кларнет, Миша настраивал скрипку, старый Арон становился в дирижерскую позу, и начинался концерт. В подвале делалось тихо-радостно. Исчезал холод чужбины, мрак одиночества. Не было казармы, начальства, сухого лязга ружей. Сколько было людей, все сливались в одном чувстве тихого, грустного счастья. Проносились вздохи и сдавались с музыкой, глаза заволакивались тонкой пеленой влаги. Было хорошо.