И когда в полку говорили о чайной Арона Флига, то называли этот подвал неясным, но любовным указанием: "там, где играют".
* * *
Когда Горлин вместе с Абрамом Соловейчиком появились в первой комнате подвала, Соловейчик, вместо приветствия, произнес:
-- Ну, вот, Сарра, привел вам!
На его лице было написано торжество, голос дрожал от радостного волнения, рука заискивающе-фамильярно обхватила талию Яши.
Сарра, смущенно и радостно улыбаясь, оглядывала гостя. В дверях, ведущих во вторую комнату, показалась фигура знакомого Яше музыканта, а через его плечо смотрела светлая головка девушки. Яша несколько смутился, но быстро оправился, бодро поздоровался и вслед за Соловейчиком прошел во вторую комнату.
Было воскресенье, и народу собралось более обыкновенного.
Яша не заметил, как очутился в центре компании, за большим круглым столом. Все говорили с ним, расспрашивали его.
Старый Арон, с уважением дотрагиваясь до серебряного портсигара Яши и осторожно вытягивая папиросу, говорил медленно и полутаинственно:
-- Вам, господин Горлин, вам можно было бы и не служить... Зачем это вам? Вы, ведь, такой образованный, и вам совсем не надо слышать: направо! ровняйсь! пли! Вы, слава Богу, и не бедняк -- хозяйское дитя... Зачем вам служба? Если бы еще в офицеры выслужиться -- это я понимаю! А солдат -- фи, вам это совсем не идет!
Худой и бледный солдатик, который сидел рядом с Яшей, наклонился к нему и тихо говорил:
-- А, ведь, я вас помню, господин Горлин! И как хорошо еще я помню вас, господин Горлин!.. Вы знаете?.. У портных!.. Годовщина! Ой, как хорошо вы говорили на годовщине нашего союза! Ой, как хорошо, господин Горлин! А сходки? Разве вы не приходили на наши сходки? Что вы говорите, господин Горлин! Разве я могу вас не помнить?..
Он смеялся тихим и счастливым смехом, все ниже склонялся к Яше и, внезапно возвысив голос, с каким-то радостным визгом почти выкрикнул:
-- А звали вас -- Владимир! Владимиром вас звали, господин Горлин!
Яша рассмеялся. Теплая струя счастья хлынула на душу с берегов прошлого и смешалась с радостным волнением, которое вливалось в душу всеми этими теплыми, почтительными, сумбурно переплетающимися голосами. Ему не давали сосредоточиться на одной мысли, не давали осмотреть комнату, окружающих. Пятнами, хаотичными и яркими, падали впечатления на его сознание. Говорили о нем, как будто его не было здесь. И Яше самому казалось, что он какой-то далекий, чужой, достойный восхищения.
Абрам Соловейчик говорил, ухмыляясь широкой счастливой улыбкой:
-- Он с офицерами, как я с Гурвичем... Разве не так, пане Горлин? А командир полка ему сказал "вы", когда приходил в роту! А поручик Казанский играет с ним в шахматы! Что ему служба, спрашиваю я вас? Что ему служба? Игрушка и больше ничего!