-- Яша... Иди за мной, глупый!
И сейчас же руки оторвались от глаз. Прояснившимся после черной темноты взглядом Яша охватил игриво уплывающую фигуру Геси. Подчиняясь бессознательному порыву, он быстро вскочил на ступени и вслед за ней устремился за угол дома. Но, сделав несколько шагов, остановился. Порыв прошел. В душе проснулась оскорбленная гордость. Он уже изведал любовь женщины. Он привык встречать отклик в том сердце, в которое стучалось его желание. Но до сих пор женщина не посягала на него, до сих пор женщина не дерзала первая...
Он хотел уйти, но перед ним встала влекущая и манящая тайна. Соблазнительный образ Геси исчез; не было желания, но была страстная жажда уловить тайну, покорить эту заманчивую неведомость. Оставаясь на месте, он тихо позвал ее:
-- Геся!
Но из-за угла, откуда-то издалека, раздалось тревожное: "тс!" и вслед за этим тонкий, пронизывающий шепот добавил:
-- Я здесь!
Яша решительно сорвался с места и пошел на голос.
В темном уголку двора росло одинокое дерево. Под ним стояла Геся, протянув вперед руку и маня пальцем. Быстрым и неожиданным жестом она сбросила с головы Яши фуражку, одной рукой крепко зажала ему рот, другою обхватила его голову и прижавшись к нему своей упругой опьяняющей грудью, крепко и медленно поцеловала в глаза, сперва в один, потом в другой.
Взволнованный и безумно веселый, Яша вырвался из ее объятий и, не думая, спросил:
-- Что это такое, Геся?
Она звонко рассмеялась, но сейчас же спохватилась, сама закрыла себе рот, прошептала "тс!" и подошла к нему вплотную.
-- Ты не знаешь, Яша? -- коварно шептала она, притягивая к груди его голову. -- Это поцелуй!
Она не давала ему говорить. Каждый раз, когда он открывал рот для того, чтобы сказать о своем недоумении, она горячим поцелуем смыкала его уста. И он был в ее власти. Дрожа от наслаждения, он пил ее дыхание, аромат ее тела. И забыл о своей гордости.
Внезапно они услышали голос Сарры:
-- Геся! Где ты пропала? Геся, иди ужинать!
-- Иди! -- прошептал Яша. -- А то она придет сюда.
-- Не придет! -- уверенно ответила Геся. -- Посидим.
Они сидели на скамейке под деревом.
-- Геся, -- заговорил Яша, сделавшись снова серьезным. -- Ведь ты меня видишь в первый раз?
-- Ну, конечно, в первый.
С минуту Яша молчал". Потом снова спросил:
-- Зачем я тебе, Геся?
-- Я люблю тебя! -- мягко и лукаво сверкая глазами, ответила она.
-- Так, сразу, полюбила?
-- Так? Сразу? -- передразнила она его. -- А ты разве не любишь?
-- Нет.
-- Любишь!
-- Но я не знаю тебя! Кто ты?
Она быстро закрыла ему рот.
-- И не надо, и не надо! -- напевая, повторила она несколько раз и поднялась со скамьи.
Она проводила его до ворот.
-- Какой ты умный! -- с искренним восхищением произнесла она.
Он рассмеялся.
-- Но ведь я так глупо молчал с тобой!
Теперь она рассмеялась, и долго, звонко, раскатисто звучал ее смех. Насмеявшись вдоволь, она ответила:
-- Разве умный говорит, когда можно целовать?
Яша внезапно задумался и остановился.
-- Скажи, Геся, кого ты еще целуешь, кроме меня? -- тихо спросил он.
Геся опять закрыла ему рот.
-- Какой ты глупый! Какой ты глупый! -- произнесла она тем же тоном восхищения.
-- Почему глупый? -- обиделся он.
Но она звонко расхохоталась, закружилась вокруг него, теребя и щипля его и сквозь смех напевая:
-- Умный! Глупый! Глупый! Умный!
Он хохотал и кружился с ней. И долго и весело они прощались.
IV
Пьяная прохлада весеннего вечера ласкала лицо. По улицам шли веселые люди. Трезвые казались несколько выпившими, а пьяно-шатающиеся имели вид шаловливых школьников, представляющихся пьяными от избытка радости, счастья и молодости. Яше самому хотелось шалить, бросать свое тело из стороны в сторону, напевать бессмысленную песню, сплетенную из всех любимых мотивов и слов, затрогивать прохожих. Солдатский мундир его не стеснял. Идет солдатик! Не он, Яков Горлин, не он, красивый, талантливый, любимый, богатый -- солдатик идет! Серый, ничтожный, никому не интересный! И если он будет шататься из стороны в сторону, ударяться головой о каменные стены домов, падать на мостовую, цинично ругаться -- никто не скажет: "пьян Яков Горлин!" Все скажут: "идет пьяный солдатик". Эта мысль щекотала и дразнила, наполняя душу шаловливой дерзостью маскарада. Он два раза, притворясь пьяным, наваливался всей тяжестью тела на прохожих. Прохожие отступали и благодушно приговаривали: