Тихо дышало море. Легкий ветерок певуче нашептывал, и Яше казалось, что с моря этот ветер доносит к нему тихую, таинственно-печальную речь Мотля.
-- Это уже год, и я больше не могу... Здесь, на этом месте я говорил ей в прошлом году: едем в Америку. У меня дядя в Америке... Я буду работать в Америке. Там люди не пропадают. Я говорил ей: "У кого хочешь, спроси, пропадают ли в Америке люди! Для тебя я буду работать... Я не слабый и умею работать, и у меня в Америке дядя"... А она смеялась и мне не отвечала. И когда я на нее кричал: "Не молчи, Геся! Не смей молчать, Геся!" -- она смеялась и целовала меня в глаза, и говорила мне: "Глупенький ты мой!" И я молчал.
Мотль внезапно сел, быстрым жестом сбросил на песок шляпу и, обхватив голову руками, заговорил быстро и горячо.
-- Капитан Зеленский на четырнадцать дней засадил меня зимой. Геся приносила мне обед, табак передавала и письма мне писала. Ой, какие письма, господин Горлин! Каждое слово -- песня, поцелуй -- вот какие письма! И в письма она вкладывала засушенные цветы, у нее ведь много засушенных цветов, -- она вам не показывала, господин Горлин? Я тогда думал в карцере: кончено! Высижу свои четырнадцать дней и айда в Америку! Чего я буду ждать, спрашиваю я вас? Они мне говорят: капитан Зеленский кровожадный зверь, капитан Зеленский для евреев Аман, от капитана Зеленского надо бежать на край света... А я говорю другое: что мне капитан Зеленский! Пусть он будет ангел -- мне он не нужен! И служба мне не нужна... Хочу работать, жить... И дядя мне пишет: вышлю "шифс-карту"... И евреи мне говорят: денег дадим. И я думал господин Горлин, я думал -- хорошо! Я возьму Гесю ведь она моя Геся!.. Я уеду с Гесей! И я смеялся, сидел на гауптвахте и смеялся. Что мне тюрьма, и Зеленский, и Соловейчик! Я уеду с Гесей! А когда я вышел из тюрьмы и сказал Гесе: "Едем!" -- она смеялась, целовала меня в глаза и говорила мне: "Глупенький ты мой!"
Яша слушал Шпилера и не чувствовал к нему ни жалости, ни вражды. Ему казалось, что голос Шпилера исходит из глубины его собственной души, и весь он был охвачен чувством подавленности и скорбной грусти. Он видел Гесю, слышал ее смех, ощущал ее поцелуи и вспоминал ее ласково-коварное: "глупенький ты мой"... Ему хотелось взять Мотля за руку.
А Шпилер продолжал все тем же таинственно-сосредоточенным, печальным и задушевным голосом:
-- Два месяца назад она пошла в тот белый дом. Утром она смеялась, много смеялась и говорила: теперь будет хорошо! И когда я спрашивал: куда ты идешь, Геся? -- она смеялась и целовала меня. И пошла туда, и каждый день ходит туда. А я не знаю, что в белом доме! Какие люди живут там! И если бы мне сказали: Мотль Шпилер, отдай десять лет твоей жизни, и мы тебе скажем правду, я отдал бы десять лет моей жизни! Я боюсь этого белого дома. Я смотрю, как она скрывается в дверях, И Жду, пока она выйдет. А когда она выходит, я говорю ей: Геся, скажи мне, откуда идешь ты? И кричу: Геся, не смей ходить туда! Плачу и целую ее ноги, а она смеется и говорит мне: "глупенький ты мой!"
Яша внезапно и решительно поднялся. Злой и оскорбленный, он сквозь зубы процедил:
-- Я буду знать, куда она ходит!
И, быстро пожав руку Мотля, провожаемый его испуганным и жалостливым взглядом, скрылся в темноте.
V
В течение недели Яша не выходил из казармы. Он лежал на кровати и гнал от себя образ Геси. Тоска угнетала душу. Ежеминутно хотелось встать и, все забыв, побежать к ней. Мучительно-сладко было самое воспоминание об ее ласках. Но Яша был тверд -- ведь он не любил ее!..
Но чего-то ждал. С раннего утра и до поздней ночи длилось это ожидание, и все существо его было полно им. Письма не было. Соловейчик, угрюмый и молчаливый, проходил казарму и не показывался в комнате Яши. Иногда Яшу охватывало бешенство. Он бегал из угла в угол, кусая губы и сжимая кулаки. И чего-то ждал.
Ротный командир, добродушный толстяк Дмитриев, входя по утрам в канцелярию, здоровался с Яшей за руку, бросал внимательный и лукавый взгляд на его осунувшееся лицо и выпаливал своим густым басом:
-- Хе, хе, хе! Мой юный друг! Что с вами? "О, няня, няня -- я влюблена!" Видим, хе, хе, хе! Видим-с... и всякая штука!..
Он клал свою большую мясистую руку на плечо Горлина и продолжал:
-- Утешьтесь, мой бедный Отелло! У меня средство есть против мук любви... хе, хе, хе! Чудодейственная водица... и всякая штука! Учение-с! По усиленной порции-с! Этак с полчасика бегу, да с часик прицела, да маршировочки, да караульной службицы, и всякая штука... как рукой снимет! Хе, хе, хе!