Яша смотрел на дородную фигуру капитана, которая казалась мехом, наполненным смехом и довольством и на минуту ему делалось весело. Командир, заметив улыбку на лице Яши, перехватывал у него три рубля "до первого" и, подскакивая на ходу, отступал к дверям смешно кланялся и торжественно произносил:
-- Прощайте, мой бедный Отелло из Шилова!
Яша оставался один и вновь попадал под власть тоски и досады, надежды и отчаяния.
Однажды к нему вошел Соловейчик, как всегда тихий, почтительный и уверенно-спокойный.
-- Пане Горлин, вы читали? -- начал он, протягивая Яше приказ по полку. -- Прочтите, пане Горлин! -- и на его лице вырисовалось торжественно-скорбное ожидание.
Яша развернул "приказ" и между разными распоряжениями и сообщениями нашел извещение о том, что задержан беглый рядовой 13-ой роты Мотль Шпилер.
-- Что же теперь? -- взволнованно спросил Яша.
-- Теперь, пане Горлин? Теперь плохо! -- спокойно и скорбно отозвался Соловейчик. -- Будут судить, и будет горько, пане Горлин!
-- Что же делать?
-- Бежать...
Минуту оба молчали, потом Соловейчик продолжал постепенно повышая голос:
-- Сказать вам правду, пане Горлин, так за него, за этого иолда, не стоило бы и палец о палец ударить. Разве я не прав, пане Горлин? Будем говорить открыто. Чего он ждал? Чего он сидел здесь? Шутка ли, любовь! Скажите, пане Горлин, ведь вы человек образованный, скажите -- для него, для такого, извините меня, клопа, которого одним пальцем раздавить можно -- для него, пане Горлин, тоже существует любовь?
Лицо Соловейчика приняло злое выражение, и, уже не сдерживая себя, не извиняясь и не вставляя почтительного "пане Горлин", он продолжал:
-- Стрелок! Тоже вздумал -- жениться на Гесе! Если бы я был девушкой, и если бы ко мне пришел такой казак, я бы сказал ему: утри нос! Я бы сказал ему -- на что годишься, бездельник? Где твои руки? Что ты умеешь сколотить, построить, сшить? Куда ты прешь, негодная стружка? Кышь! А он идет к Гесе! Я, я говорил ей: Геся, выходи за меня! У меня руки есть! У меня есть ремесло, у меня есть сила -- я не Мотль!.. И она смеялась... А он...
Но Яша прервал его.
-- Будем говорить о деле, -- угрюмо заметил он.
Соловейчик смутился и умолк...
Часа через три после этого разговора Яша входил в свою комнату, несколько ободренный и оживленный. Он был доволен: против ожидания, ему легко удалось достать сумму, которая необходима была, по расчету Соловейчика, на побег Мотля.
На столе ждало его письмо в маленьком изящном конверте. Он быстро вскрыл его и, недоумевая, прочел две строчки, написанные незнакомым почерком: "Не хлопочите, все сделано, М. вне опасности". Не в силах угадать, кем писано письмо, теряясь в самых невероятных предположениях, Яша шагал по комнате в ожидании Соловейчика.
К вечеру он пришел. Тихим и быстрым шагом он приблизился к Яше, внезапно вернулся, плотно закрыл дверь и, наконец, заговорил оживленным шепотом:
-- Все готово, пане Горлин! Через два дня он будет свободен. И никто не будет в ответе... О, я хорошо обстругал это дельце, пане Горлин!
Яша подал ему письмо.
-- Это не вы писали?
-- Я? -- удивился Соловейчик. Он взял письмо, медленно, по слогам прочел его, потом еще раз перечитал, перевернул, осмотрел со всех сторон, исследовал конверт, в третий раз прочел, и тихо опустился на стул.
Яша ждал. Соловейчик долго молчал. Лицо его внезапно осунулось, взгляд потух.
-- Это она писала! -- тихо произнес он.
-- Геся? С какой стати? -- взволнованно вскричал Яша. -- С чего вы это взяли? И что это значит -- "все сделано?" Кем сделано? Что может она сделать? Вы говорите глупости!
-- Геся, -- мрачно подтвердил Соловейчик и, выждав несколько минут, угрюмо продолжал: -- Она может. Она все может.
Тревога охватила душу Горлина. Он хотел расспросить Соловейчика о Гесе, о ее жизни, о ее тайнах. Но молчал. Туман застлал глаза, пал на душу, окутал ясную даль его жизни. Почва под ногами зашаталась, размякла, превращаясь в зыбкую трясину. Было жутко и страшно.
Он ничего не спросил и только смотрел на Соловейчика грустным и растерянным взглядом...
Прошло еще три дня. Яша безвыходно сидел дома и ждал чего-то внезапного и важного, смеясь в душе над несуразностью этого ожидания и веря ему. И действительно, в одно утро ему подали письмо от Геси. Еще в постели он нервно разорвал конверт и жадно впился глазами в неровные, далеко разошедшиеся строки. Геся писала:
"Яшенька, глупенький! Что ж это ты за фокусы строишь? Я истосковалась по тебе, по твоим ласковым глазам... Приходи, Яшенька, не дури. Вечерком приходи. Не раскаешься".