«Ехали мимо, решили пожрать заскочить», — отшучивался зять Елизаветы Михайловны всякий раз, сидя на том стуле у окна.
Ехали мимо… Между нами, уже теми, полтора часа дороги, еще и пробки или дорожные работы на трассе. Заодно теща знала, что дома его хорошо кормят. Это Нинка, стерва старая, сомневалась и на нелюбимую невестку гнала по любому поводу. Во всем сомневалась, а я — исключительно в Нинкиной вменяемости. Особенно после ее подарка на мой юбилей.
— Мама, представляешь! Она мне Камасутру подарила. Думаешь, сыночек ей пожаловался или она свои собственные проблемы с мужем вспомнила?
Я смеялась — никто не знал, что через пару лет плакать буду. Или нет, не буду?
— Может, рогалики испечешь? — спросила Елизавета Михайловна тихо.
Выкидывать продукты у нее рука никогда не поднималась, да и признавать факт неизбежного развода дочери ей не хотелось.
— Мне литр не нужен. Оставь стакан, — отдала я приказ.
Моя Елизавета Михайловна так и сделала.
Я тем временем закрыла протертые стеклянные дверцы и сняла со спинки стула фартук. Зачем? Сама ж сказала, мол, выкинем старое платье после уборки. Выкинем. Вместе с фартуком. Это мы его подарили, а нас больше нет.
Пиво напомнило слишком о многом. А мы пытались забыть про Толика, про вторую неудавшуюся беременность, ну и про дуру-свекровь… Про сучку!
Мама села на стул, подперла подбородок ладонью и задумалась. О чем мать могла думать?
Вспоминала Томкины слова и свои чувства, когда увидела дочь на пороге с небольшим чёрным чемоданчиком? Точно налегке ехала отдыхать на недельку. Увы, не отдыхать, а жить — и неделька превратилась в две, три и месяц.
— Я больше не могу. Точка, — объяснила я свой уход. — Я сойду с ума и никто этого не оценит.
Утром у меня произошел разговор со свекровью. Вернее, невестка принудительно стала зрителем Нинкиного моноспектакля.
— Признай уже, что бесплодна и прекрати мучить моего сына. Подавай на развод, потому что Толя слишком хорошо воспитан и никогда не бросит тебя. Ничего. Бабы одни тоже живут. Научишься зарабатывать. Поживешь поскромнее.
А ведь тогда ещё и недели не прошло со второго неудачного ЭКО. А сейчас прошла неделя с последнего Толькиного звонка. Хорошо ему живётся в пустом доме. Вольготно. Не боится разбить сервиз от моих родственников.
И с гвоздик…
Про мое сердце — до него ему никогда дела не было… Никогда, то есть давно. Когда началось охлаждение, не знаю. С визита к репродуктологу, наверное… Сердце мое, оно не просто сеткой покрылось, а паутиной затянулось. Не больно. Давно не больно. Больно не из-за развода, больно, что беременность сорвалась…
— Даже не думай, — сказала мама.
Я и не думала рожать от него. Но от третьей попытки не откажусь никогда. Через полгода, через год… Когда врач даст добро.
— Если не сейчас, то никогда не получится, — говорила я абсолютно спокойно. — Неужели не понимаешь…
Уверена, мама понимает все, только боится за меня. Оставь надежду всяк домой возвращающийся. Не верит, скорее всего, в удачу с третьей попытки. Ну так молчи и этим самым молчанием поддержи дочь.
— Не понимаешь, что ничего ты от него не получишь. Ни копейки алиментов, — играла мама в капитана Очевидность.
— У меня есть деньги. И на ребенка я заработаю, не переживай. И мне без разницы, кто будет донором. Я уже не хочу от него ребенка…
В глазах у мамы вспыхнула надежда.
— Я просто хочу ребенка.
И тут же погасла.
— Тома, сейчас не время… Сейчас тебе о другом думать надо…
Да, как дойти до почты… И как не дойти до ручки. Как не дать сердцу остановиться…
— Тамара Юрьевна…
Я открыла рот. Могла ошибиться в лице, но не в голосе. Но тут и лицо, и голос совпадали. Не могла ошибиться никак. Как не могла поверить в то, что передо мной стоит Егор Кондратьев. Живой.
А кто же тогда в могиле? И как так… Как так получилось…
Как так получилось, что гвоздики упали на сухую пыльную кладбищенскую дорожку, а руки схватила плечи Егора, будто у меня хватило бы сил вытрясти из парня ответ против его желания — да как так-то?
— Тамара Юрьевна?
Это уже был голос Савельева.
Я не кивнула, просто отступила на шаг от ошалевшего Егора. И чуть не наступила на гвоздику — последнюю. Савельев выхватил ее прямо из-под каблука босоножки. Остальные цветы успели поднять другие ребята. Сколько же, получается, я простояла вот так, уткнувшись в грудь живого Егора?