Теперь и я нервно моргнула. Сболтнула… Там ему не место — я тысячу раз успела повторить это вчера сквозь слезы.
Сейчас добавила:
— С семьей. Мать поддержать. Ну… Ты понимаешь…
Он должен понимать, что даже моргая, нельзя смотреть на меня так пристально — не на уроке. Не на уроке… Хотя сегодня самый настоящий урок. Жизненный.
Только скорее у меня, чем у него. Что же за дура я такая, что не позвонила его матери. Просто сказать доброе слово… И вот получила двойку. Даже кол! И волосы сейчас стоят колом на дрожащих руках. Куда делась жара, непонятно. Облочко набежало. Синими остались лишь глаза Егора. Даже так — голубыми, как тот вертолет у волшебника.
Случилось волшебство: он живой, в порядке и… Рядом. Могу все увидеть своими глазами — людям доверять нельзя. А я это как-то успела подзабыть. Как-то быстро поверила в самое плохое.
Потерять Егора Кондратьева было равносильно потере собственного ребенка. Ведь он… Ну да… Сколько раз я упрекала пустоту за то, что природа дает детей тем, кому они не нужны. Тем, кто их не заслуживает…
— Ты еще усынови его, давай! — разозлился тогда Толька на второй неделе проживание в нашей квартире чужого ребенка.
А куда я могла отпустить Егора? В семью, где ему в другой раз зуб не только сколят, а еще и выбьют.
— Не пойду, — ответил Егор тем же тоном, что и восемь лет назад.
Я снова его толкнула — и только сейчас заметила, что пальцы у меня до сих пор оставались на его черной ветровке с тремя белыми полосками… Или четырьмя? Не разглядеть, так сильно сжата ткань в моих пальцах. И не поймешь, гоню я его прочь или наоборот из последних сил пытаюсь удержать рядом.
— Егор… — и не сказала больше ничего, точно боясь солгать.
Себе. Остановись мгновенье, ты прекрасно… Как прекрасно и хорошо это объясняло мое бездействие.
Но действие последовало быстрее, чем мне хотелось, и было равносильно противодействию — теперь Егор держал меня за локоть и толкал вперед. Я шла, не спотыкаясь, потому что смотрела под ноги — не на машину и не на него.
— Егор… — его имя слетело с языка, когда я уже сидела в машине.
За секунду до того, как он захлопнул пассажирскую дверь.
— Что?
— Спасибо.
Он просто кивнул. А я просто прикусила язык и пристегнула ремень безопасности до того, как Егор сел за руль.
— Твоя? — кивнула я в сторону торпеды.
— Нет, — ответил он, уже не глядя на меня. — Откуда у меня может быть машина? Я только в апреле из армии пришел.
— Чья тогда?
— Ну… Доверенность показать? Я не взял чужое, — в голосе появилось раздражение.
— Я просто спросила. Нельзя?
— Соседа.
— Что?
— Машина.
Губы напряжены, руки тоже — сейчас руль в них останется.
— Когда успел права-то получить? — почти ушла я от вопроса, на который Егор не хотел отвечать.
— В армии научили. Только этому и научили. Так что у меня действительно школа жизни получилась. Вы не переживайте. Я все равно бы ушел с кладбища. Я не пью. И у меня работа…
Оттарабанил речь. Выдохнул. Громко.
— Извини, что распрашиваю. Извини. Но пятнадцать минут ведь надо о чем-то говорить.
Я усмехнулась, но смешка не получилось.
— Довезти вас за десять?
2.2 Чаевые
Я потянулась к переносице, но в последний момент передумала снимать очки — без косметики, с красными глазами разрушу солнечный образ молодой учительницы, который остался в памяти у моих мальчишек. Не ожидали увидеть меня, но признали сразу. Значит, помнили все эти годы. Все эти болтуны…
Да при чем тут они?! Остаться хоть для кого-то идеалом нужно мне самой. Внутренний образ успел сильно потускнеть за последний год — свекровь от души потопталась на моей раздавленной очередным выкидышем душе. Я за волосы вытащила себя из бездны самобичевания не для того, чтобы залезть в нее обратно под разочарованным взглядом этого мальчика. Ну кто же дает советы с красными глазами — да никто! И точно не женщина, которая учила его жить…
Пусть и он научит меня быть сильной. Я ведь была сильной для него, пошла против всей школы и в итоге ушла из профессии. Думала ли, что через пару лет он с ветерком подбросит меня до дома — даже мечтать не могла.
Так радуйся, что все было не зря. Все было сделано правильно. И правильно, что я пришла на кладбище, не позвонив Татьяне… Как ее там по батюшке…
— Тебе выше шестидесяти ездить нельзя, — метнула я взгляд к приборной доске.