— А я уж думала, обиделся на чаевые… — вскинула я голову и усмехнулась.
Против воли, против здравого смысла — обида взяла верх, обида взрослой женщины на ребенка. Мальчишку, который у всех и всегда был виноватым. Ну какова его вина в твоем плохом настроение, ну вот честно…
Только губы не слушались, они кривились… Или просто разучилась улыбаться. Некому. Мама наоборот тут же начнет выяснять причину улыбки — за улыбкой боль, другого ей на ум не придет.
— Я знал, что вы это сделаете, — дернул он плечами.
Улыбался Егор или нет, понять я не могла. Прищурилась просто — забыла про очки, они остались на макушки. Смотрела на него красными глазами — и он на мои красные глаза смотрел, не мигая, наверное. Очки у него тоже на лбу.
— Ладно… — я зачем-то тронула железо капота и отдернула руку. — Я пошла. Подвозить меня не надо. Хочу прогуляться. И воды купить, а то жарко…
Говорила отрывисто, потому что в горле совсем пересохло.
— У меня есть. Целая…
Егор быстро нагнулся к бардачку и вернулся к окну с бутылкой.
— С газами? — моргала я, натягивая на лицо черную маску очков.
— Нет.
Я взяла бутылку.
— С меня чашка чая, когда захочешь… — проговорила я, глядя на пальцы, скользящие по резьбе крышки.
— Да нет, спасибо.
Ответ прозвучал слишком резко и слишком быстро, точно Егор язык прикусил, чтобы не напроситься в гости.
— Послушай…
Свой разум я не слушала в тот момент, это точно.
— Я испекла рогаликов. Хочешь в дорогу? Ты же не домой сейчас…
Зачем предложила — не знаю. Как-то не получилось у меня отойти от машины даже после глотка воды. Глоток был маленький — под мужским взглядом особо и не пилось. Мужским… Как так вышло, что он вырос? Да рос бы рядом и не заметила, наверное. Так и оставался бы для меня мальчишкой. Скорее всего…
— Вы хотите, чтобы я согласился или чтобы я отказался?
Вопрос прямой, как и взгляд.
И моя спина теперь прямая. Никакой опоры, чтобы стоять на ногах, мне не нужно.
— Чтобы ты сказал, что ты хочешь. Не надо делать мне приятное.
— Я помню ваши рогалики.
— Помнишь или любишь?
Пауза не для размышления. Пауза, чтобы себя мысленно отругать.
— Уже не помню. Садитесь в машину тогда.
Ну… Выдохнула и открыла заднюю дверцу, не хотелось обходить машину спереди — это как в дешевом кино… А я не хочу, чтобы он на меня смотрел. Не хочу, чтобы оценивал. Как женщину. Красные глаза мои ему явно не понравились.
Я захлопнула дверь — вот и все, на заднем сиденье чувствуешь себя, как в такси, а не как в машине знакомого. Да и что знакомого может быть в этом парне? Я же его никогда не видела… Даже на пляже он тогда уже другим был. А теперь совсем потемнел. И в душе, кажется, тоже. Впрочем, когда она была светлой? Да никогда… Никогда просвета у него в жизни не было.
2.4
А будет ли? Зависит уже не от меня. Я сделала больше, чем могла. Я сделала больше, чем мечтала.
— Останови у подъезда. Я быстро…
Даже хорошо, что на единственной парковке возле дома свободных мест не оказалось.
— Маму пугать не хочу… Ты ж понимаешь…
Улыбнулась, глядя в его глаза в зеркале заднего вида. Выдохнула и открыла дверь.
— Я действительно быстро, так что можешь принять вызов, если будет… — А в сердце вдруг что-то замерло, а потом как ухнуло вниз, прямо в пятки. — Успею сбежать вниз, — сказала вслух, но скорее себе, чем ему.
Ему рогалики не к чему… Это мне почему-то приспичило его ими угостить. Побаловать… Нет, он давно не ребенок, да и не уверена, что в двенадцать его можно было так назвать. Дети из неблагополучных семей взрослеют рано. Увы…
Вниз сбежать надо успеть обязательно. И вверх. До этого — вверх… Третий этаж в девятиэтажке — забег меньше, чем на полминуты. Ключи не доставала — позвонила. Собрать рогалики в пакетик и выйти… Бегом!
Но не получилось даже войти. Я рухнула на маму, вцепилась ей в плечо — как не прокусила мамину кофту, не знаю. Сдержать рыдания не получилось — меня накрыло, как на кладбище, без спросу.
— Тома, ну хватит…
Хвататься за мамины плечи я больше не хваталась, но держалась за воздух в надежде нащупать дорогу в ванную.
— Тома…
Я не могла ничего сказать. Ледяная вода из ладоней ударила в лицо, точно пощечина.
— Как жив? Ну что ты такое говоришь… — слышался за спиной мамин голос.
Я что-то сказала, да? Вода продолжала течь из крана, а слезы — из глаз. Язык не ворочался — впитывал те слезы, которые отвергли глаза…