Страшно было осознавать, что эта камера не откроется никогда – если узник умрёт, в отверстие для лотка заведут трубу, по которой начнёт поступать быстрозастывающий раствор, который похоронит и узника, и его жалкие пожитки, и малейшие надежды на лучшее…
После этого Ант всерьёз задумался о самоубийстве. Совершить такое можно было довольно легко. Имелись ножницы и щипцы, годные для того, чтобы вскрыть вены. Из простыни можно свить верёвку, привязать к трубе душа, соорудить петлю, и вуаля! На крайний случай существовала экзотическая возможность разбить голову о гранитные стены.
По зрелом размышлении Ант всё же отложил это решение до худших времён. Пока ещё он боролся с хандрой и безнадёжностью: восстанавливал в памяти свои научные статьи, работы оппонентов, даже устраивал подобие лекций и диспутов, выступая попеременно то от себя, то от научных противников.
При этом бывший профессор Ривер совершенно оставил попытки вести календарь. Делать отметки было нечем, он несколько раз сбивался со счёта, и вскоре махнул рукой. Какая разница, сколько времени прошло, если в его жизни уже никогда и ничего не изменится? Даже «банные дни» устраивались через различные промежутки времени, и по его глубокому убеждению, делалось это нарочно, как дополнительная пытка обитателей абсолютной тюрьмы.
***
Звякнул звонок, и в жёлоб просунулся металлический лоток с завтраком. Ант равнодушно выгрузил тарелки с едой, кружку со скверным кофе, ломтики хлеба в плёнке, затолкал в лоток использованную посуду. В первые дни он бросался к лотку, с нетерпением перебирая доставленную еду или вещи – всё ждал, что обнаружит какое-нибудь послание, уведомление о том, что дело пересмотрено, и его ждёт освобождение.
Когда стало понятно, что изменения в его судьбе не предвидится, он начал надеяться получить весточку от родственников, друзей, его бывших студентов, в конце концов. Но в какой-то момент с ослепительной ясностью осознал, что никаких писем не получит – он мёртв, официально, по всем документам и реестрам – мёртв. Пришло время тупого равнодушия и безысходности…
Он двинулся к столу, но вновь услышал звонок. На этот раз в лотке было чистое бельё и кусок мыла. Значит, сегодня банный день. Он поел, и улёгся на койку – за время своего заточения Ант научился спать много – и не только ночью, но и днём. Сейчас спать не хотелось, и бывший профессор просто лежал, иногда забываясь дрёмой, а иногда отдаваясь вялому течению мыслей.
После отдыха мистер Ривер позанимался гимнастикой: походил вдоль камеры, поупражнялся в поворотах корпуса и выпадах, сделал два десятка приседаний. Немного отдохнул, и занялся любимым делом: облокотился на стол, и стал громко читать лекцию по истории воображаемым студентам. Горячился, доказывал, отпускал убийственные комментарии. Как всегда, поклонился в конце, важно произнёс: «Благодарю за внимание, лекция окончена. Все свободны!». И добавил негромко: «Кроме меня, разумеется…»
***
Вскоре им овладела новая навязчивая идея, что в отверстия для воздуха, защищённые решёткой с довольно крупными ячейками, когда-нибудь залетит птица. Любая – голубь, воробей или какой-нибудь хищник. Ант регулярно оставлял часть хлеба, заворачивал его в плёнку и прятал под подушку, чтобы всегда было, чем угостить залетевшую гостью. Потом стал рассыпать крошки и ломтики по столу, ухитрялся даже забрасывать кусочки внутрь труб под потолком.
Мечтал о том, как будет с пичугой разговаривать, учить всяким фокусам, кормить остатками тюремного обеда. Стоя под «окнами», пытался чирикать, подражая воробьям, как делал когда-то в детстве. Всё было напрасно. Птицы или не водились в этой местности, или предпочитали не залетать внутрь сомнительных труб-окон. Никаких звуков снаружи не доносилось, и он не мог понять, есть ли вообще здесь птицы.
В этой тюрьме не было даже мышей. Впрочем, откуда здесь появятся мыши? Всё задраено наглухо, открыты только окна-трубы, да три раза в день в жёлобе для лотка с едой появляется крохотная щель. Нет, мышей ему не дождаться. А тараканы? Почему нет ни одного таракана? Он вспомнил, как будучи студентом, снимал с другом крохотную квартирку, на кухне которой эти рыжие разбойники царствовали безраздельно.