Эти два случаи меня ужасно мучили. Сейчас я бы назвал это тревогой, а тогда я это называл голосом Духа Святого. “Дух Святой” мне говорил: «Пойди и расскажи это родителям», но мне было страшно. Я лежал вечером в кровати и мучился от этих мыслей. В конце концов, я переборол свой страх и пошёл. Родители отреагировали спокойно и совсем даже не поругали, а похвалили меня, что я рассказал им об этом.
Почему я вспомнил про эти случаи? Потому что они оказали огромное влияние на мою последующую жизнь. В этих случаях можно увидеть мои индивидуальные особенности и хорошие, и плохие, и средние. Во-первых, это тревога, которая пока что была не очень развита, хотя я помню такие случаи, когда мне было довольно тяжело и хотелось плакать, а это я был ещё совсем маленьким. Возможно, эта вся тревога появилась из-за того, что я довольно рано остался без материнского внимания, которое всё уходило на моих последующих братьев и сестёр. И эти мысли, которые возникали именно перед сном именно потому, что когда-то я не хотел засыпать без мамы. Во-вторых, это выраженное чувство вины и ответственности, которое с тех пор преследует меня. Это возможно хорошо для тех, с кем я имею дело, но для меня не очень, потому что я чувствую вину даже там, где я не виноват, как в случае с моим «покаянием». За какие грехи я каялся? Какие грехи могут быть у семилетнего мальчика? В-третьих, это страх и нерешительность, за которыми следует решительное действие. Сколько раз такое было, что невозможно на что-то решиться, но в какой-то момент просто берёшь и делаешь это.
Как бы поступил я, если бы ко мне ночью пришёл мой сын и сказал, что он хочет покаяться? Я бы спросил его, а что за грехи он сделал? Постарался бы объяснить ему, что он ни в чём не виноват, и успокоить его. А ещё бы сказал ему, что нужно меньше общаться с бабушкой (ну это шутка, конечно). Я понимаю, что мои родители – жертвы своего времени, но как бы хотелось, чтобы они сделали именно так и не воспринимали серьёзно неадекватную тревогу своего сына и тем самым не усугубляли её.
Одно из моих самых ранних воспоминаний, приятных – это мой шестой день рождения. Тогда к нам домой пришла церковная детская группа, в которой я находился, и пришла тётя Галя, воспитательница этой детской группы. Они дарили мне какие-то подарки, не помню какие, но помню, что было очень весело. Пели песни и, наверное, во что-то играли. Ещё в этой группе нам давали раскраски, и мы занимались творчеством.
Ещё я помню, как я организовывал игры для моих сестёр. Часто мы играли в ролевые игры, где я – папа, моя сестра, Регина – мама, а ещё одна сестра, Лиза – наша дочка. Мы называли эту игру «Папа-мама». Часто в этих играх у нас появлялись собрания по аналогии с баптистскими богослужениями, где я был ведущим и проповедником, а мои сёстры участвовали: пели песни, рассказывали стихи. Кроме Лизы у нас была ещё одна дочка – кукла Катя. Однажды, когда в конце собрания я спросил, есть ли у кого-нибудь нужды, о которых нужно помолиться, то Регина сказала: «Помолитесь за Катю, она заболела раком». Мы помолились. А на следующем собрании Катя уже была здорова. Потом у нас были игры с разными игрушками, где определённый зверь был определённым персонажем, часто – библейским. Для этих персонажей мы строили дома и развивали какие-то истории. Один раз это увидела мама и запретила нам играть в эту игру, потому что не может игрушечный волк быть Соломоном, это же кощунство! На улице мы тоже играли, и тут у нас была другая игра: камни были у нас деньгами, мокрый песок сахаром, сухой песок – мукой, ромашки – яйцами и так далее. Таким образом мы устраивали в игре настоящую взрослую жизнь, где были рыночные отношения и производство. Позже мы даже придумали название для этой игры – «Сухопеск». Играли мы и в более традиционные игры – жмурки, прятки, догонялки, была ещё такая подвижная игра – «цветочек». Когда мы бегали по дому, иногда из родительской комнаты выходил злой папа с палкой и запрещал нам шуметь, потому что он пытался спать. Или выходила расстроенная мама, что было не лучше.
Ещё помню «собрание» (кстати, почему у этих баптистов столько аналогий с коммунистическими терминами?), автобус и ремень. Возле дома молитвы стоял автобус, который был личным автобусом дяди Вити и на котором он, будучи водителем, возил людей. А в этом автобусе папа припрятал ремень. И когда на собрании папе как-то не очень нравилось, как я сижу, то он отводил меня в автобус и устраивал взбучку. Потом я возвращался обратно ужасно заплаканный, и мне было ужасно стыдно. Однажды хулиганы, о которых я уже рассказывал, развязали у меня шнурки, я пытался их завязать. Тогда пришёл папа и повёл меня в автобус. Я пытался объяснить папе, что это не я развязал шнурки, но он меня не слушал. Иногда взбучки происходили после собрания. Из-за этого я возненавидел собрания, потому что «хорошо сидеть» я не мог, было скучно. Я баловался и неизменно получал после собрания.