И вот тогда, как и в былые дни в Петербурге, Теймураз Михайлович стал снова ночи напролет играть в карты. Когда везло, он приносил жене бриллианты и накрывал столы. «Нам каждый гость дарован богом!» — распевал на таких кутежах. У него была уйма друзей, он одалживал деньги первому встречному и забывал о должниках. Приятели окружали его тесным кольцом, один из них устроил его в банк главным кассиром.
Финал был плачевный. Произошло это с ошеломляющей быстротой. Люсе едва исполнилось сорок дней, а отец ее уже собирался бежать в далекие края, так как сумма растраченных казенных денег была астрономической и ему грозил расстрел. Прощаясь, он приказал жене спрятать золото, обещал писать, поцеловал всех пятерых малюток и скрылся.
Всю ночь металась тетя Адель по своей огромной квартире. На одной руке у нее плакала Люси, в другой был чулок, набитый драгоценностями. Она никогда ничего ни от кого не прятала и потому не могла придумать, куда деть золото. Это золото жгло ей руки, она дико боялась и ненавидела его. Наконец додумалась — вручила соседке по лестнице, поклявшись памятью своего отца, что отдаст потом за хранение половину богатств, и, вздохнув с облегчением, уехала с детьми к матери в Нахаловку.
Она долго не возвращалась за золотом. А когда вернулась, соседка, глядя ей в глаза, сказала, что никаких драгоценностей не брала и, если Адель будет настаивать, придется обратиться в специальные органы. Ужас перед нуждой и глубокое презрение к этой женщине охватили мою тетю. Она горько заплакала и ушла из этого дома навсегда. Никто бы не лишил ее квартиры — были описаны только вещи, — в крайнем случае, может быть, утеснили бы. Но она не могла и не хотела возвращаться туда, где была такой несчастной и где волей-неволей пришлось бы встречаться с соседкой.
Но, несмотря на тесноту в доме матери, несмотря на крайнюю нужду и одиночество, в душе у тети была радость от так неожиданно обретенной свободы. Она не знала, как пользоваться этим бесценным богатством, потому что за десять лет совсем отвыкла от нее. Она медленно приходила в себя и твердила матери, что отныне посвятит всю свою жизнь только детям, ей никто не нужен, а если Теймураз когда-нибудь вернется, она больше не будет рабыней.
Через некоторое время свекровь стала тайно получать от Теймураза письма. Он писал, что жив-здоров, обосновался под чужим именем за Уральским хребтом и мечтает: пройдет десять лет, виновность преступления за давностью лет простится, он вернется. Его заботило лишь одно: изменяет ему Адель или нет? Об этом он спрашивал в каждом письме и грозился страшно отомстить. А потом и грозить перестал. Там он заболел, добрая красивая женщина приютила его и родила ему двух детей.
Через год после его бегства у тети Адели умерло от дифтерита двое детей. Маленького Леву увезла в Харьков и усыновила сестра, художница. Дядя Эмиль и тетя Тамара хотели удочерить Люси, но тетя Адель воспротивилась. Она очень любила эту тихую, совсем непохожую на отца девочку. Эта девочка была ее последней надеждой.
Горести и радости
Летом я, Коля и мама часто ездили к папе в совхоз. Жить постоянно мы там не могли. В его комнате, как и во всем доме, не было мебели — спали на полу на набитых сеном мешках. Мне и Коле нравилось, а у мамы болели бока. И жара стояла несусветная: каменистые горы накалялись, от них несло жаром, как из духовки. Воду кучер доставлял в бочке за три километра, из Куры. Но главное — обстановка была не для отдыха: люди все время ожидали какого-нибудь подвоха от бывшего помещика.
Когда отец еще весной составлял финансовый план, он указал в нем, что в совхозе должно быть два сторожа. Этого требовал рельеф местности. Совхоз находился с двух сторон высокого бугра и был весь наклонен к полотну железной дороги. Предполагалось возводить новые постройки и с той и с другой стороны бугра: там новые птичники, здесь новый склад и другие помещения. Железнодорожное управление, видимо экономя средства или же просто не обдумав этого серьезного вопроса, утвердило ставку только на одного сторожа. Пришлось этому единственному сторожу бывать в течение ночи по обе стороны бугра. Правда, актив совхоза был начеку — в первое время даже учредили ночные дежурства, сторожили по очереди, в том числе и мой отец.