В Тбилиси представления не имеют, как мы встречаем почту в Уреках. Для нас это праздник. Каждый день к шести часам вечера мы сбегаем с горы на станцию. Сюда спускается, невзирая ни на какую погоду, почти вся молодежь. Стоим, смеемся, скрывая муки ожидания, делимся новостями, которыми живет этот маленький населенный пункт. Всю весну здесь идут дожди, то проливные, то моросящие, изумрудами сверкает листва на цитрусовых деревьях, как гурты вернувшихся с тучных пастбищ овец, бугрятся сплошными рядами чайные кусты, проглядывает между туч ослепительно яркое солнце, а вдали, за эвкалиптовыми рощами, голубеет море. Но нам совсем, совсем не до этого. Мы жаждем писем и гибнем без них в этом светлом раю.
Вот вынырнул из-за зелени холма поезд. Почтовый вагон, по нашим расчетам, окажется далеко впереди. А поезд стоит полминуты. Бежим к вагону вслед за нашим почтарем, хромым Доментием. Доментий в совхозе важная фигура. Все льстят ему и необыкновенно вежливы с ним, будто от этого зависит, придет письмо или нет. Доментий важно забирает у проводника почту и не спеша возвращается в помещение станции. Там он отдает кое-какие корреспонденции начальнику и разговаривает с ним о том о сем. Потом выходит, смотрит на небо. Мы стоим поодаль и покорно ждем, пока он перекидывается приветливыми словечками со знакомыми, а знакомы тут между собою все. Потом за ним мы поднимаемся на гору, к почте. В почту он нас не впускает. Она слишком тесная. Он выкрикивает в крохотное оконце фамилии, счастливчики подскакивают, хватают письма, благодарят и тут же вскрывают конверты. Если нет тайн от других, письма читаются вслух, и чего-чего только не услышишь о всем белом свете!
В тот день я получила два письма, Нюра — целых восемь. Побежали к ней домой и прочли эти письма друг другу с соответствующими, конечно, пояснениями. Я получила от мамы и от Отара, а Нюра — от своего пограничника, от двоюродной сестры и племянницы и от девочек, которые в разное время побывали в Уреках и имели неосторожность оставить ей свои адреса. Правда, эти девочки не всегда отвечают на Нюрины письма, но она ведь не обижается. Так и не прерывается переписка.
Прочитав все письма по нескольку раз, мы вышли на летнюю площадку. Сели рядышком на скамейку и запели в два голоса: «Серый камень, серый камень, серый камень в пять пудов, серый камень так не тянет, как проклятая любовь!..»
Совхоз на пятачке холма. По краям этого пятачка одноэтажные и двухэтажные бараки, столовая, клуб, контора, почта, детский сад, школа. А посредине пятачка летняя площадка с эстрадой и рядами скамеек. Оттуда видна, прямая как стрела, грунтовая дорога к морю.
— Нюра, как здесь красиво! Если бы здесь жила моя мамочка и Отари, я бы отсюда никогда не уехала.
— А мой Олег хочет после армии остаться там, где служит. Я, конечно, поеду туда, но сначала попробую уговорить его… Здесь наши родные. А может, будем жить в Москве.
— О, в Москве — это замечательно. Но лучше всего в Тбилиси. Приезжай к нам, Нюра.
— Обязательно. Мы с тобой будем дружить всю жизнь.
— Конечно.
— Смотри, у клуба объявление вывешивают!
Побежали мы к клубу. Оказалось — сегодня кино.
В точение этого месяца сюда только раз приезжала кинопередвижка. Показала «Мы из Кронштадта».
Я помчалась домой. Надо было взять в столовой ужин, и пол я сегодня не мыла. Здесь девочки моют полы каждый день. Вот и я мою. Наш пол некрашеный и стал белым и бархатистым.
— Завтра воскресенье, — сказал папа. Он сидел и писал письма. — В лес пойдем за дровами. Мало дров у нас.
По ночам здесь еще холодно, потому что сыро — дожди без конца. Мы с папой приносим из леса небольшие стволы сухих деревьев, распиливаем их, рубим топором и топим жестяную печку.
— Папа, а сегодня кино.
— Какая картина?
— Не объявили. Но не все ли равно? Я так давно не была в кино. Папа, пересядь-ка на кровать, я должна помыть пол.
— Он же чистый.
— Все равно надо мыть.
Я принесла с балкона тазик с водой и тряпку. Как легко и приятно мыть чистый пол.
— Тебя, Ирина, в Тбилиси не узнают.
— Я и в Тбилиси хотела бы жить так, как живу здесь. Знаешь, папа, когда я несу бревно из леса или воду с родника, я чувствую себя сильной, ловкой. Вообще здесь как в сказке: воздух какой-то необыкновенный, красота вокруг…
— Субтропики.
— И вообще я люблю деревню. А тбилисцы жалеют нас, я уверена, глупые горожане, правда?
— Это те, кто не знает, что такое деревня. А я в свое время учился в сельскохозяйственной академии потому, что люблю природу.