— Сама учись ладить с товарищами, — сказала спокойно и ничуть не сочувствуя мама. — И запомни главное: всегда борись за справедливость. Тогда товарищи любить будут. И головой работать надо. Школа не дом, где бабушка приятные сказки на французском языке рассказывает. Палец в рот другим не клади.
— А я не кладу.
— Да не в буквальном смысле. Не будь растяпой.
— А как это?.. Мама, ты все же скажи им!
— Нет. Обходись сама.
Так вот мы с ней беседовали, и не раз. В другой форме помощи я от нее не получала.
Не было надежды и на брата. Коля иногда заглядывал в наш класс. Мальчишки шептали: «Радист». Тогда это звучало, как «Космонавт». Но его слава даже тенью своей не падала на меня. Спрашивал учительницу о моей учебе и исчезал. Живи как знаешь.
Я была совершенно растеряна, подавлена, я невзлюбила школу, своих мучителей, и вдруг… Его звали Володей. Фамилия была удивительная: Борщ. Этого Борща я сначала высмеивала вместе с теми бойкими, которые на некоторое время оставили меня в покое. Уж очень смешная была фамилия. Но когда учительница посадила его наискосок от меня в соседнюю колонну, я глядела, глядела и почувствовала, что Володя прекрасен. Мне понравились его волнистые блестящие волосы, белоснежный отложной воротничок. А какие были глаза!.. Синие, синие.
Что-то в груди дрогнуло, оборвалось, класс озарился светом. Свет исходил от Володи. Я видела только Володю, я готова была умереть за него. Моя грудь разрывалась от переполнявших ее чувств. А он не замечал, совершенно не замечал меня.
Я видела его во сне. Отныне школа привлекала меня только потому, что там был Володя. Эта безотрадная, так неожиданно нахлынувшая любовь мучила меня целую учебную четверть. Стало легче как-то сразу: Володя среди всех девочек отдал предпочтение одной — такой же, как он, аккуратной и всегда причесанной отличнице Оле Виноградовой. После этого я начала яростно мечтать: вот стану такой, как Оля, и даже лучше!.. Закрывая глаза, я видела себя в пышном, как у Ляльки, платье, только оно было длинное, до пола, а волосы у меня были как у Люси, но до колен… Неужели такая красавица не затмит Олю? Затмит!
Никто не подозревал о моих переживаниях. В доме все заняты были вопросом: что сделать, чтобы стало хоть немного попросторнее? Всех мучила теснота. То и дело из-за мелочей вспыхивали ссоры. Бабушка маялась в проходной галерейке. Несмотря на покладистый характер и неугасимый оптимизм, она заметно приуныла. Не было ей покоя ни ночью ни днем. Буфет, который поставили напротив ее кровати у противоположной стены, сделался складом. Мы толклись перед ним постоянно, что-нибудь отыскивая или рассматривая в обдумывании своих дальнейших действий. Бабушка в галерее даже молиться не могла. Как молиться, если в самых патетических местах ее отвлекали.
— Ирэн, что ты там ищешь? — спрашивала она нервно по-французски.
— Пуговицу.
— А зачем вытащила все из ящика?
— Чтобы найти пуговицу.
— Это я и без тебя знаю. Положи все на место. О боже мой! Прости нам наши прегрешенья! — И она продолжала усердно замаливать свои и наши грехи.
Но не тут-то было! Снова зачем-нибудь приходил Коля, или мама начинала разбираться в своем хозяйстве.
Бабушка пробовала отсиживаться в передней. Там было душно. Она снова возвращалась в галерею и только вздыхала.
А ночью были хождения по балкону мимо окон галереи. То Нана поздно возвращалась домой, то тетя Адель. Застекленная дверь их комнаты, служившая также и окном, выходила на общий балкон, и вне зависимости от того, открыта она или притворена, отчетливо слышались голоса.
Я видела однажды, как бабушка плакала. Она попросила дядю Эмиля отвезти ее, когда будут деньги, в Квирилы. Ей хотелось побывать в тех местах, где она прожила счастливые годы, и хотелось посидеть у могил матери и свекрови. Дядя Эмиль обещал ей это: обязательно, но как-нибудь уж весной.
— О да, да, — сразу согласилась она.
В ту осень я, как это ни странно, сдружилась именно с дядей. В один из особенно скучных вечеров сидела у него в комнате, думала, чем бы заняться, и увидела стетоскоп.
— Дядя Эмиль, а зачем вам это?
Дядя охотно объяснил. Я не ожидала, что он может быть таким разговорчивым.
— А как выслушивать больного? Покажите.
Он выслушал меня, потом я его. Его сердце стучало гулко, как в бочке. И были там какие-то шумы. Даже страшно стало: что это там, внутри, происходит? Неужели и у меня так? Он объяснил, что так у всех. По характеру этих шумов врачи определяют болезни сердца.
— А как вы лечите?
— Ты хочешь знать?