Встала, постучала костяшками пальцев по столу и тихо, как ученика, спросила:
— Тебя кто сюда посадил?
Глаза его расширились.
— Ты зачем здесь? А ну лезь туда! — указала она под стол. Самообладание покидало ее, горечь обиды душила.
Он высоко вздернул брови: в уме ли эта женщина?
— Это вы мне?
— Да, тебе.
— Как вы смеете тыкать? Да я вас… И кто вас будет спрашивать, на месте я или…
— Живо под стол! — крикнула она. — Там твое место!
— Она ненормальная, — поспешно сказала секретарь, заглядывая в глаза начальнику и подавая ему стакан с водой.
Мама выбежала из кабинета. Ее трясло как в лихорадке. Она не жалела, что высказалась до конца. Да лучше смерть, чем такое унижение. И за что? За то, что Эрнест мешает им безобразничать? Она теперь ни на йоту не сомневалась в том, что этот начальник в одной шайке с Гжевским и ему подобными. Следом за мамой бежала по коридору секретарь:
— Постойте! Вы же не выслушали начальника! Комиссия по расследованию дела о хищениях уже создана!
Мама не хотела слушать. Все Они были ей противны. До омерзения.
А по управлению вскоре распространился слух, будто жена директора Мухатгверды потому такая смелая, что у нее в Москве родственник большой человек. Кто распространял такие слухи, оставалось загадкой, но, несомненно, это был наш доброжелатель. Потому что после этого кое-кто в управлении даже стал заискивать перед мамой, и ей было неприятно и больно за людей.
Вернувшись из больницы, папа через несколько дней узнал, что он вот уже три месяца как снят с работы. Там же, в управлении, у него случился сердечный приступ, его опять отвезли в ту же железнодорожную больницу.
Мама работала в две смены, но денег все равно не хватало. Все, что можно было, мы уже продали. Коля немного подрабатывал: напилил одной женщине дров. Окрыленный такой удачей, он сказал нам, что поищет еще какую-нибудь работу, и после школы, во второй половине дня, долго где-то пропадал. Принес два рубля.
— Где ты их заработал?
Он замялся.
— Украл? — испугалась мама.
— Нет, мама, не бойся, — сказал Коля. — Воровать я никогда не буду. Один парень научил меня: купи, говорит, пачку папирос, а потом продавай их в розницу. Многих устраивает покупать одну папиросу, хоть и платят за нее вдвойне. Я так и сделал. Возьми эти деньги, купим для папы что-нибудь питательное — он у нас совсем слабый.
Такой заработок был бы, конечно, подспорьем к нашему бюджету, но мама боялась:
— Не надо. Запрещено это. Еще арестуют.
— Ладно, не буду. Ты не беспокойся. Тут объявление в газете, вот посмотри: «Требуются крикуны для розничной продажи „Вечернего Тбилиси“».
— А школа? Тебе, Колюнчик, учиться надо. А я придумала, посмотрите, дети. — И мама развернула перед нами детскую клеенку с нарисованными на ней цветами. — Ну как? Как вам это нравится?
— Красота, — сказал Коля.
— Вот и буду продавать эту красоту.
Эти желтые детские клеенки! Они мне запомнились на всю жизнь. Маме очень не хотелось брать меня или Колю на базар. Но другого выхода не было: она боялась упасть среди толкотни людской — у нее от недоедания и переутомления часто кружилась голова. Так и ходили с ней: то я, то Коля.
Клеенки, которые стала разрисовывать мама, вначале не пользовались спросом. Пейзажи и натюрморты никого не интересовали. Покупатель требовал натуры. И мама наловчилась рисовать две картины: пышную полуобнаженную красавицу, которая сидела на берегу озера и кормила лебедей, и гадалку с огромными глазами, которая предсказывала по руке опять-таки толстой полуобнаженной красавице ее судьбу. Эти «шедевры» потешали всех в доме, зато на них был спрос.
А как было стыдно зазывать покупателей и торговаться с ними. Они оглядывали мамины произведения, потом так же придирчиво — нас, снова — товар и снова — нас. Как будто мы тоже продавались. Некоторые покупательницы говорили, глядя на меня: «Ой, бедненькая — какая худенькая!.. Отца у тебя нет, девочка, да?» — «Мой отец живой», — сердито отвечала я. «Живой? Вах! — И снова о своем: — Над кроватью эту дорожку повесить или над диваном?.. За такие деньги ковер купить можно». Меня очень возмущала эта ложь. А они отходили, исчезали в толпе, чтобы через некоторое время появиться перед нами опять. И снова начиналась изнурительная торговля.