— Без моего языка вы жить не можете.
— Что правда, то правда. Ты наша районная бытовая газета.
— Так возьмете мою хозяйку?
— Попробовали бы мы не взять.
Таким образом тетя Тамара поступила на службу.
В тот день дядя метался от окна к окну, проклиная на французском языке весь свет. А когда она вернулась наконец с работы, он застыл в качалке, надменный и неприступный.
Она была усталая и счастливая. Начала готовить в галерее обед на завтра. Шепнула маме:
— Как он тут? Наверно, переживал, бедненький?
— Обомнется.
Там, внизу, во дворе, торжествовала Тоня. Дарья Петровна ходила по соседкам, рассказывала, как устроила на работу хозяйку. Она предлагала и других устроить, только бы захотели.
— Пенсию надо зарабатывать, пенсию! Вдруг муж умрет?
— Типун тебе на язык!
— А правда, что сидите как курицы? Будут свои деньги, муж иначе заговорит. А что, неправду говорю, неправду? — обращалась она задиристо к мужьям.
Мужчины отмалчивались. Кому охота связываться с Гиж-Даро.
То, что тетя Тамара поступила на работу, было для нее чудом. Она опомниться не могла от радости и приносила работу даже домой. Это были краски, рулоны разноцветной бумаги, гуммиарабик. Все она покупала на свои деньги в писчебумажном магазине и целые вечера клеила макеты: домики с садиками, птичий двор, опушку леса с зайчиками и лисичками. Руки и фартук моей тети были залиты клеем, но она любила, чтобы было сделано прочно, и мазала клеем еще и еще, как будто от прочности этих макетов зависела прочность ее служебного положения.
А потом она сушила свои макеты над керосинкой. Макеты, болтаясь на веревочке, сохли медленно. Тогда она придумала класть их на кастрюлю, поставленную на керосинку. Это, конечно, значительно ускоряло дело, но макеты как-то странно выгибались, и, бывало, распрямить их уже не было никакой возможности.
А как она приклеивала к альбому картинки. Из-под картинки брызгал клей, тетя вытирала его тряпочкой и снова наваливалась на картинку всей тяжестью своего здорового плотного тела.
Дядя наблюдал за женой, полный презренья. О нет! Как бы ни улыбалась она, стараясь загладить свою перед ним вину, сколько бы ни приносила продуктов, купленных на заработанные ею деньги, он все равно никогда не простит вероломства. Подумать только: она, супруга доктора, и поступила как какая-нибудь горняшка на службу! Да еще на должность почти что няньки.
Дядя не разговаривал с женой и не отвечал на ее вопросы. Лишь по выражению его неприступного лица она с трудом догадывалась, каков был бы его ответ.
Бессильный и непонятый в своей собственной семье, Дядя совсем замкнулся. Через некоторое время он обрушил свой гнев на уличных мальчишек. В основном это были ученики, верхней школы. Верхняя школа работала в две смены, беготня по нашей улице не прекращалась с утра до вечера. И мальчишки, не зная, куда деть силу, трясли на бегу все молодые деревца подряд. Мало того, Они пользовались деревцами как тормозом, да еще потом, покрутившись по инерции вокруг ствола два-три раза, отпихивались от дерева ногой.
— Прекратите безобразие! — кричал с подъезда дядя. Но не мог он караулить целый день в дверях.
Двое повадились дразнить дядю. Пробегая мимо нашего дома, Они стучали в подъезд. Дядя выскакивал, ругался. Видеть это было ужасно.
— Дядя Эмиль, не надо выскакивать. Они еще сильнее дразнить будут!
Он не слушал меня.
Однажды мальчишки подбежали, а тут Тоня схватила одного за руку. Дядя Эмиль это видел в окно. Тоня долго говорила с мальчишками. О чем, осталось тайной. Но больше эти мальчишки не трогали деревья и не стучали в подъезд.
— Что думать об этой женщине, не знаю, — в задумчивости говорил дядя, — наверное, у нее действительно дар убеждения. Ведь каких отъявленных мерзавцев образумила!
Солнце и мы
Мой отец тоже изменился. Но он, наоборот, стал очень разговорчивым. Проработав в деревне два года, он необычайно радовался общению с тбилисцами, заговаривал в трамвае с незнакомыми людьми — не только о погоде, обо всем, и мне казалось, что-то изменилось в его характере.
Раньше он ни за что не пошел бы в милицию жаловаться на квартирантов. А тут вдруг взял да пошел.
Ссора с Лапкиной произошла из-за проволоки.
Выходной день, стирка, уборка. Мы, дети, ходим на ходулях: туп, туп, туп, туп… Мы — выше всех! И по улице ходим, и по другим дворам. Вернулась я домой на своих ходулях и слышу:
— Снимите с нашей проволоки ваши матрацы!
Эхо сказала моя мама. А бабка Фрося, она стирала на своем балконе, ответила: