Напротив нее в комнате маячил какой-то силуэт. Она различила резкие очертания на фоне окон отеля, за которыми никогда не бывало полной темноты. Там в кроватке стоял ребенок, ухватившись ручками за перекладину бортика. Мейв нащупала лампу на прикроватной тумбочке и включила свет.
Ситуация прояснилась.
Она одна, без Лукаса, на другом конце земного шара. Вокруг глубокая ночь. Трудно сказать, сколько именно времени: дорогой за окнами, похоже, пользовались круглосуточно, постоянно светили фары, гремели грузовики, гудели клаксоны.
Она одна в номере отеля, одна с ребенком.
И писк исходил как раз от ребенка.
«На рыдание не особенно похоже, – подумала Мейв, стоя около своей кровати, – ведь рыдания сопровождаются другими звуками, вздохами, даже всхлипами. Но это больше напоминало скулеж. Монотонный скулеж. Нет ни малейших ослаблений звука, никаких пауз. Это зов страдания, горя, сиротства и заброшенности».
Мейв протянула руки к ребенку и подняла его. Так вроде бы полагалось делать в подобных случаях; это она знала. Она попыталась осуществить такой подъем и объятия, но у малышки, очевидно, было иное понимание. Ребенок выгнул спинку, отклонившись от нее, словно хотел лучше рассмотреть, словно пытался понять, хочется ли ему, чтобы Мейв обнимала его. С залитыми слезами щеками ребенок таращил на нее черные испуганные глазенки.
– Все в порядке, – попробовала успокоить ребенка Мейв, похлопывая его по спинке. – Ш-ш-ш, все в порядке.
Ручки ребенка требовательно поднялись, а голова крутилась из стороны в сторону, словно в поисках кого-то более понимающего, кого-то знакомого.
– Не плачь, – простонала Мейв, уже сама заливаясь слезами. – Это же я, Мейв, – но тут же поправилась: – Мама, помнишь, я твоя мама?
Ребенок, вертясь, слегка сполз в ее руках, пяточки уперлись в живот Мейв. Все его существо уже вопило: «Я не хочу, чтобы ты обнимала меня. Я не люблю тебя. Я не знаю тебя».
«Удивительно, – на каком-то почти подсознательном уровне подумала Мейв, – как ребенок полутора или, может быть, двух лет – точнее никто не знает – мог так ясно выразить свои мысли без единого слова».
Мейв набрала в легкие воздуха. Она должна оставаться спокойной. Должна собраться с силами. Все будет хорошо.
Вдруг внутренний голос сказал: «Мейв, может, ребенок голоден».
Мейв ухватилась за это предположение. Голоден! Почему же она сразу не подумала об этом? Просто проголодался, только и всего: малышка не испытывала к Мейв никакой неприязни, не хотела выкрутиться из ее рук, ей просто нужна бутылочка.
Мейв вернула малышку в кроватку и направилась в ванную комнату, где заранее запасла детское питание. Она взяла одну из бутылочек, привезенных из дома два дня назад и простерилизованных здесь утром (неужели это было только прошедшим утром? Казалось, что с тех пор прошли недели, месяцы, целая жизнь), и отсчитала нужное количество черпачков.
Она приготовила питание, настоящее детское питание, она справляется, справляется с родительскими заботами. С материнской ролью. Как же ей хотелось, уже не в первый раз подумала она, чтобы Лукас прилетел сюда с ней, а не ждал бесполезно дома.
С новой уверенностью и целеустремленностью она направилась обратно в спальню, энергично потряхивая детский рожок.
– Смотри, что я принесла тебе! – воскликнула она, удивившись своему новому оживленному голосу. – Молочко!
Малышка еще в кроватке, по-прежнему стояла, по-прежнему скулила и уже слегка охрипла, в голосе слышались нотки безудержного отчаяния, но Мейв не позволила себе потерять веру.
– Вот, смотри! – мягко сказала Мейв и опять начала поднимать малышку, но на полпути осознала, что так у нее ничего не получится, поэтому она опустила ребенка обратно, развернулась, поставила бутылочку на столик и опять взялась за ребенка.
И вновь она почувствовала, с каким упорством малышка начала выкручиваться и сопротивляться. Скрипнув зубами, Мейв опустилась на кровать, попытавшись пристроить ребенка в полусидячее положение на своей согнутой руке. Вроде бы в таком положении положено кормить младенцев? Нужно вроде бы как-то согнуть их в талии и пристроить к своему телу, усадив как на стул, однако этот младенец не желал сгибаться. Малышка упряма, она уже покраснела от протестующей ярости. Итак, Мейв получила на свою голову несгибаемую малышку.
– Успокойся, успокойся, – неизвестно кого утешала Мейв. Одной рукой она обняла девочку за плечи и протянула вторую за молоком, но бутылочка оказалась слишком далеко, при очередном перемещении ребенок издал пронзительный визг, явно испытывая жуткое смятение, но, когда Мейв все-таки сумела достать бутылку и поднести ее к лицу малышки, напоить маленькую крикунью, увы, не удалось.