Итак, я готов сыграть свою роль. Отдав за билет грабительскую плату, я оказался в самолете. Снова в пути. Приземлившись в аэропорту Шарль де Голль после полуночи и решив, что неразумно будет заявляться в такой час к Паскалин, я доехал на такси до одной улицы, где находился известный мне ряд отелей. Сняв номер, я принял душ и, завалившись на кровать, упорно спал до тех пор, пока меня не разбудили, хлопая дверцами, развозные фургоны и крики их шоферов, обменивающихся галльскими оскорблениями и дав мне понять, что я проспал целую ночь и что новый день уже вступил в свои права.
Я позвонил в квартиру Паскалин и, услышав в трубке голос Клодетт, попросил ее выйти и встретиться со мной, хотя она посоветовала мне убираться к черту, заявив, что предпочла бы откусить собственную руку, чем тащиться куда-то, исполняя, как она выразилась, «малейшую твою прихоть», поэтому я укрепился знанием того, что увижу ее – с неповрежденными конечностями – и наших детей через несколько часов. Ключ к пониманию жизни с Клодетт таился в знании того, что, по умолчанию, ее первая ответная реакция однозначно чрезмерна. Поставленная в затруднительное положение, она впадает в ярость. И только успокоившись, она обретала ясность мысли и выдавала адекватную реакцию. Оставалось только подождать того времени, когда ее буря чувств утихнет. Я всегда подозревал, что мой предшественник, Тимо, должно быть, никогда не давал себе труда подумать и дождаться штиля.
Ко времени второго завтрака я пребывал в ожидании, устроившись на одном из крашеных зеленых стульев, стоявших на берегу искусственного пруда в Люксембургском саду, где обычно дети запускали кораблики. Придет ли она? Или я попусту трачу время? И что я буду делать, куда пойду, если она так и не появится?
Привалившись к округлым бортам пруда, дети подталкивали палочками свои яхточки, под наблюдением утомленных mamans или авторитарных grandmères. Подставив лицо солнцу, я погрузил подмерзшие без перчаток руки в карманы пальто. Под моими ногами поскрипывала утрамбованная песчаная аллея. Мимо быстро прошла пара деловых бизнесменов, какой-то скороход с тремя смехотворными пушистыми млекопитающими, по совести говоря, не заслуживавшими звания «собака». Почему парижане так одержимы этими миниатюрными и визгливыми представителями семейства псовых? Я никогда не понимал этого: ведь в любых других сферах жизни, не считая собачьей, они проявляли непогрешимый, безупречный вкус.
Под ножками беспорядочно расставленных стульев гордо вышагивали голуби в поисках хлебных крошек. Я репетировал речь, пробегая мысленно варианты оправдательных выступлений: с одной моей старой подругой много лет назад случилась неприятность, я совершил ошибку… какую же фразочку она использует с детьми, когда они натворят что-то?.. Я сделал неудачный выбор. «Необходимо найти правильные слова, – напомнил я себе. – С Клодетт у меня есть только один выстрел, и промашка недопустима».
Поежившись под порывом пронизывающего холодного ветра, я глянул на проносящиеся по небу облака, когда вдруг что-то привлекло мое внимание, и я настороженно повернул голову.
Я услышал их до того, как увидел. Вывернув из-за угла паркового дворца к этому разбитому – на фоне, достойном готического романа, – искусственному и причудливому водоему, где можно покормить уток или покорчить рожи редким дворцовым часовым в их буднично скромных униформах, на аллее появились мои дети. Некоторые из моих детей.
Ари катил Кэлвина в прогулочной коляске с такой бешеной скоростью, которую не допустили бы ни его мать, ни я. Лавируя между гуляющими, они неслись по дорожке. Ари дурным голосом орал, видимо, он полагал, что поет «Марсельезу», а Кэлвин безудержно хохотал своим утробным детским смехом. Марита легким галопом двигалась рядом с ними и, казалось, подгоняла старшего брата, охаживая его прутиком по ногам. Да, это мои дети, мои.
Поднявшись со стула, я помахал им рукой и, как идиот, заорал со всей моей американской непосредственностью. Несколько прохожих в ужасе оглянулись на меня, но я ничуть не смутился.
Моей ликующей радости не уменьшило то, что я не увидел даже призрака их матери. Вприпрыжку я бежал им навстречу, не переставая размахивать руками, поскольку у нас с Ари давно сложилась одна традиция, глупая и шутливая, и если мы видели друг друга издалека, то начинали с театральной экспансивностью махать руками, пока не сближались, притворяясь, что абсолютно не замечаем взглядов окружающих.
Кативший коляску Ари не мог помахать в ответ, но Марита, приобщившись к семейной традиции, бурно размахивая руками, мчалась мне навстречу, тормознув только в шаге от меня. И вот, остановившись, она начала рыться в кармане, словно начисто забыла о моем существовании. Меня это не обескуражило. Я подхватил ее и подбросил в воздух.