Еле слышно, словно в ответ на какие-то свои мысли, прошептав:
– Дэниел, – она раскинула руки, обняла и прижала меня к себе прямо посреди аллеи.
Ее близость подарила почти неописуемое облегчение. Сомневаюсь, что существует слово достаточно богатое и многозначное, способное выразить всю полноту эйфории, охватившей меня, когда я зарылся лицом в ее волосы, а мои руки, нырнув под ее куртку, заключили мою хрупкую жену в тесные объятия. Как спасительна любовь: когда нас любят, мы всегда становимся лучше. Ничто не в силах заменить этого.
– Какая мучительная история, – сказала она, – Дэниел, не могу поверить, что ты не решился рассказать мне этого раньше. Тебе не стоило таить все в себе.
– В общем, – пробурчал я, уткнувшись в воротник ее куртки, – до сих пор я как-то справлялся…
– Ах, бедняга! – воскликнула Клодетт, отстранившись и печально взглянув на меня. – Когда она умерла?
– Через несколько месяцев после моего отъезда, – ответил я. – По-моему, Тодд сказал, через пять.
– Она и раньше страдала от анорексии?
– Да. В более юном возрасте. Когда мы с ней познакомились, она выглядела совершенно здоровой. То есть я даже не знал тогда, что она вообще болела.
Клодетт задумчиво посмотрела на меня, склонив голову набок.
– Я только не понимаю, – сказала она, засунув руки в рукава, словно в своеобразную муфту, – почему ты чувствовал себя таким виноватым, почему это довело тебя до таких ужасных терзаний.
– Гм, даже не знаю, – ответил я, устремив взгляд на платаны.
– Нет, серьезно, ты же вернулся в Штаты из-за того, что умирала твоя мать. Ты же не сбежал оттуда просто так. Верно?
– Так я полагал.
– Но ты говорил, – Клодетт озадаченно нахмурилась, – что это была твоя вина. Почему? Почему ты чувствовал себя виноватым? Ты ведь написал письмо. Ты пытался связаться с ней. И не твоя вина, что она так и не получила его.
– Верно.
– Тогда нет ни малейшего смысла в том, что ты чувствовал ответственность, если только… – Клодетт умолкла.
Она пристально посмотрела на меня. Эта женщина понимала меня лучше всех людей в этом мире. Она способна прочесть любое выражение, малейшее изменение моего лица.
– Вы с ней расстались до того, как ты уехал?
– Угу.
– После аборта?
– Да.
– Почему?
Во рту у меня вдруг пересохло и, пожав плечами, я невольно отвел глаза.
– С тех пор прошло столько лет. Я даже не помню толком…
– Ты должен помнить.
Я невольно оглянулся вокруг, подыскивая, чем бы отвлечь ее от этой темы.
– Послушай, не прогуляться ли нам до эстрады? – спросил я, взяв ее за руку.
Она позволила мне обнять себя за плечи, и мы направились дальше по аллее, однако Клодетт не успокоилась.
– Вы расстались из-за аборта? Ты разозлился из-за того, что она сделала? – Она резко отступила в сторону, выскользнув из-под моей руки, и, повернувшись, пристально взглянула на меня: – Или случилось что-то еще?
Я вздохнул, потирая ладонью отросшую за несколько дней щетину.
– Клод…
– Дэниел, – перебила она меня, – почему-то у меня ясное ощущение, что ты упорно умалчиваешь о чем-то?
Я понял, что увиливать бесполезно, и дал ей недостающий кусок головоломки. Разве у меня был другой выбор? Пришлось рассказать о другой девушке, той студентке с педагогического факультета, о том, что Николь застукала нас на следующее утро. Я уже приготовился к стремительной атаке, зная, что Клодетт всегда с трудом воспринимала такого рода грехи.
Но она ничего не сказала. Она отвернулась и начала подниматься по ступенькам пустой эстрады с танцующей на ветру листвой.
Мы сели на скамью. Казалось, я слышал, как крутятся колесики в мозгу Клодетт, устанавливая связи, делая допущения, восстанавливая полную картину.
– Итак, Дэниел, верно ли я поняла, – медленно произнесла она, – ты отвез подругу на аборт, а потом вернулся домой и переспал с другой?
Я поморщился. Никогда в жизни я не представлял все в такой неприглядной простоте.
– Понимаешь…
– Отвечай прямо! – перебила она. – В ту же ночь?
Я то ли кивнул, то ли пожал плечами.
– Возможно, на следующую ночь. Я не помню точно.
– Это была реакция на прерывание беременности твоей подруги?
– Послушай, я был… – я замялся, подыскивая слова, – совсем юнцом… глупым юнцом, и мне…
– Двадцать четыре года не столь уж юный возраст, – проворчала она.
Она встала, перешла в другой конец сцены и оперлась на перила спиной ко мне. Я вцепился в края скамейки в состоянии, близком к ужасу, хотел и не мог закрыть глаза, не желая мучиться сомнениями, стоит ли она еще там, глядя в сторону фонтана. Не наблюдал ли я воочию начало конца, если это конец, тот самый переломный момент, которого все мы страшимся? Переживу ли я минуту, когда последние огоньки надежды начнут гаснуть, когда ее любовь ко мне начнет спотыкаться, съеживаться, сдавать позиции? Я пережил гибель достаточно глубоких привязанностей, чтобы знать о возникновении таких моментов, но смогу ли я понять, узнать приближение финала? Неужели конец уже близок? Что же мне делать?