Дэниел пытливо смотрел на нее. Он о чем-то спросил, но она едва слышала его. Чем же он мог поинтересоваться? Все ли у нее нормально? Все ли у них в порядке? Или не хочет ли она добавить в чай молока, намазать маслом лепешку, а сверху положить конфитюр? Любой из вышеупомянутых вопросов мог крутиться в его мыслях. Порой ей казалось, что она способна видеть процесс мышления Дэниела, словно сама мыслила точно так же; а иногда он казался ей каким-то чужим, загадочным представителем другого биологического вида.
– Интервью? – неуверенно уточнила она.
Она уже практически забыла о нем: сегодня утром она побывала на студии Би-би-си, выступала в прямом эфире – на голове ободок с парой наушников, губы едва не касаются несуразно большой зеленой головки микрофона, и она отвечает на просачивающиеся неизвестно откуда вопросы о половой дискриминации в научном сообществе, видя, как операторы за стеклянным экраном регулируют движки и тумблеры какой-то аппаратуры, посылая ее ответы в радиоприемники Британии.
С тех пор прошло всего полчаса, но у нее возникло такое ощущение, что это случилось в далеком прошлом или, возможно, вообще с другим человеком.
Она сама предложила провернуть эти два дела в один день: к давно записанному в ее ежедневнике интервью на днях неожиданно добавилось слово «аборт». Теперь она усомнилась в разумности такого совмещения. Ей не хотелось подвергнуться тому, что терапевт деликатно называл «процедурой», в том городке, где она жила и работала. В приемной она могла столкнуться со знакомыми, возможно, даже с ее студентками; а штатный хирург мог оказаться одним из ее сокурсников; так что не стоило рисковать. Ей вообще больше не хотелось упоминать или обсуждать эту тему. Поэтому сразу после интервью она записалась на операцию в одной лондонской клинике. Такой поступок казался вполне уместным. Ей вспомнилось, с каким чисто деловым удовольствием она сделала в ежедневнике запись, добавив второй пункт в план дня, пока не осознала, что именно он повлечет за собой.
Дэниел, разумеется, сказал, что поедет с ней, ведь, как она успела узнать, он был весьма ответственным человеком. Когда он впервые попал в поле ее зрения, периодически поднимая руку, чтобы задать вопросы в конце семинаров, или мелькая на ее лекциях, она отвергла его, сочтя очередным интроспективным, копающимся в себе юнцом. Однако позднее она с удовольствием признала, что ошиблась в своей оценке. Есть нечто особенное в мужчине, выросшем среди женщин – в случае Дэниела, волевая мать и выводок сестер, – от мужчин, выросших в смешанном окружении. В первой семье мужчины, по мнению Николь, значительно лучше развиты, и из них в результате получаются гораздо более искусные любовники.
Пока она давала интервью, он сходил на какую-то выставку. Но она не знала, да и не спрашивала, чем он собирался заниматься во время ее следующего действия.
– Нормально, – ответила Николь. – Поминутно-четкое расписание, вопросы и ответы расписали заранее, такая определенность мне не слишком нравится, но подобные интервью не оставляют выбора.
Выказывая недовольство, она заметила, что Дэниел не понял смысла употребления в данном случае понятия «четкое расписание». Она также отметила, что он не склонен просить объяснений.
– Гм-м, хорошо, – пробурчал он. – А когда оно закончится?
Он взял сандвич с тарелки и целиком запихнул в рот. Взгляд Николь следил за тем, как старательно он жевал, этот мужчина, ее любовник, который появился откуда ни возьмись, претендуя на место в ее жизни, который нечаянно сделал ее беременной. Обычно она вовсе не чувствовала того, что он на пять лет младше; но иногда вдруг осознавала, что он еще удивительно и трогательно молод.
«Неужели, – озабоченно подумала она, – я забыла принять ту таблетку в сладкой оболочке? Неужели я пропустила какой-то критический день?» Неужели химически заглохший яичник воспользовался этим шансом и позволил проскользнуть мизерной гамете в ее ожидающий податливый и эластичный пузырь? Как иначе это могло случиться?
– Уже закончилось, – ответила она.
– Как? – удивился он, прекратив жевать.
– Закончилось, – повторила она, но вдруг осознала, что он неправильно понял ее, – интервью, – пояснила она. – Оно шло в прямом эфире. Дело сделано и забыто.
– О, как жаль, – лицо его прояснилось, – теперь я не смогу послушать его.