Ей нравилось распахнуть туда дверь и весело заявить любому слушателю – мне, детям, ее матери, собакам: «Вот в таком состоянии я нашла когда-то этот дом». Это было ее свидетельство, ее памятник – себе и этому дому, доказывающий, каких успехов они достигли совместными усилиями.
Теперь я наконец нашел верный курс, пройдя по передней комнате, в которой, судя по ее виду, по-прежнему с успехом развлекались Кэлвин и Марита в те дни, когда для гулянок было слишком мокро и холодно.
Дверь в эту Капсулу Времени всегда с трудом открывалась, поэтому я приналег плечом, но ее, должно быть, обстругали или перевесили, поскольку она распахнулась с необычайной легкостью, и я пролетел в нее, явившись в этот закуток более стремительно, чем планировал.
Моя бывшая жена скорчилась на полу спиной ко мне. Я едва не рухнул на нее – но мне удалось удержаться, ухватившись на мраморную полку.
– Господи, Дэниел, – воскликнула она, выставляя руки в качестве своеобразного защитного щита, а я одновременно с ней лепетал:
– Ох… боже мой… прости, ради бога.
Мы не сразу пришли в себя. Старательно избегая смотреть друг на друга, мы отряхивались, приводя в порядок одежду и заодно, снижая нервное напряжение.
Клодетт переоделась в рабочий комбинезон и, очевидно, занималась свертыванием напольного ковра, постепенно высвобождая его края из-под гвоздей. Стены сияли отмытой чистотой, а на плитках освобожденного от плесени камина обнаружились даже разноцветные бабочки.
– Итак, – обозрев перемены, констатировал я, – ты решилась привести в порядок этот памятник.
– Решилась, – ответила она, возвращаясь к своему занятию. – Я просто подумала, знаешь, почему бы и нет?
– И действительно, почему бы нет? – пылко подхватил я, сам удивляясь готовности выразить согласие и чертовски сердечное дружелюбие.
Что со мной происходит? Мне необходимо нащупать верный тон для того, что я надеялся найти в себе мужество сказать; необходимо определить нужный стиль покаянных признаний.
Клодетт втиснула молоток с гвоздодером под шляпку, видневшуюся рядом с плинтусом, и надавила на рукоятку.
– Я встретила в деревне одну женщину, – сказала она, продолжая давить на рукоятку, – чья мать когда-то служила здесь горничной. Поэтому я спросила у нее про эту комнату.
– О, правда?
– И знаешь, что она сказала? Она сказала, – пробурчала Клодетт, раскачивая молоток в разные стороны и закусив зубами нижнюю губу, – что в этом помещении размещались цветы.
– Что? – удивился я, окидывая взглядом стены и полки. – Ты что, шутишь? Они отвели это помещение специально для цветов?
– Очевидно, да, – поморщившись, подтвердила Клодетт.
– А ведь верно, почему же никто до этого не додумался? Специальная цветочная комната! Даже не верится, что у меня еще нет такой. Надо срочно лететь в Нью-Йорк и заняться обустройством подобного цветника.
– Что ж, удачи на этом поприще.
– Надеюсь, то же самое ждет тебя. Я прямо так и вижу тебя здесь в окружении ваз и секаторов, а самый маленький в мире камин гудит огнем за самой маленькой в мире каминной решеткой.
Клодетт улыбнулась и выдрала из-под плинтуса участок ковра.
Я прислонился к дверному косяку (тоже находившемуся, как я заметил, в процессе ремонта, судя по соскобленной краске и нескольким пробным мазками новых цветов по краю) и, скрестив руки на груди, наблюдал за ней, за женщиной, с которой прожил счастливо почти десять лет.
Что мог я сказать о конце нашей семейной жизни? Я растерялся, свернув на порочную дорогу, а она потеряла терпение. Я совершил, вне всяких сомнения, самую идиотскую ошибку в жизни. И даже теперь, по прошествии четырех лет, я еще просыпаюсь, ошеломленный тем, как же я мог позволить ей ускользнуть от меня.
А когда я докатился до последней черты, она отправила ко мне в Лондон моего сына, Найла. Это спасло мне жизнь. Приехав из Донегола, из этого дома, он выглядел посвежевшим и бодрым. Я почти уловил дух его свежести, открыв дверь и обнаружив его на пороге: дух этой долины, этой зелени, этих комнат. В своем логичном и строгом стиле он заметил, что у меня еще есть выбор между ранней кончиной и возвратом к нормальной жизни. Таким образом, мы с ним вернулись в Штаты, пара калек-неудачников, и я начал обуздывать свои пороки, а мой сын приглядывал за мной, готовил еду, стирал, содержал меня, в общем всячески заботился обо мне так, как мне следовало бы заботиться о нем в строптивые подростковые годы.