И вот он я. Каким-то чудом выжил.
Клодетт дернула за край ковра, отодрав его полосу от пола с резким разрывающим треском.
– Если бы мне предложили заключить пари, – сказал я, поглядывая на ее напряженную спину, – кто победит, ты или ковер, то я сделал бы ставку на тебя. У этого ворсистого старья нет ни малейшего шанса.
Она оглянулась, и я заметил, что изо рта у нее торчат шляпки гвоздей.
– А ты не думала, что скоро тебе придется показаться дантисту? – продолжал подшучивать я.
Клодетт выпрямилась, опустившись на пятки, и, вытащив гвозди изо рта, аккуратно разложила их на ближайшей полке.
– Ты выглядишь… – она помедлила, склонив голову и оценивающе разглядывая меня.
– Как же я выгляжу?
– По-другому. Здоровым.
– Ох, – откликнулся я, – а я надеялся услышать «мужественно» или «потрясающе».
Закатив глаза, она перебросила гвоздодер в другую руку.
– Однако меня вполне устраивает и «здорово», – продолжил я, уходя за стулом, вернулся с ним к двери, где и уселся.
Она глянула на меня, глянула на стул.
– Ты свободен сегодня вечером? – спросила она, как мне показалось, с оттенком утверждения.
– Как ветер. Сегодня утром я передал тезисы в штаб конференции и покончил с делами.
– Когда улетает твой самолет?
– В моем распоряжении есть еще пара часов, – я пожал плечами, – мне думалось, что я успею просмотреть мои коробки в амбаре, разобраться с тем, какие вещи сохранить, а какие – выбросить, и упаковать для отправки в Штаты. Если ты не возражаешь.
Она кивнула и опять отвернулась к ковру.
– По-моему, Марита надеется, что зайдешь к ней проститься, – пробурчала она, вернувшись к своему занятию.
Я поцеловал уже почти спавшую Мариту. Поправил одеяло Кэлвину. Заглянул к Ари и Зои, они оба уже крепко спали. Потом посетил ванную комнату, вынес портфель и пальто к передней двери. Я сделал все, что обычно делают перед отъездом в аэропорт.
Потом я вернулся в бывшую Капсулу Времени, или Цветочную комнату, как она, вероятно, теперь будет называться. Клодетт уже отодрала половину ковра. Ее окружали рулоны старых циновок и подстилок. Разгорячившись, она уже сбросила свитер и скрутила волосы на затылке. Мой взгляд скользнул по ее голым плечам, по затылку и шее, и меня поразило то, какими невыразимо удивительными могут выглядеть давно знакомые очертания. Мне вспомнились четыре женщины, с которыми я проводил ночи после нашего расставания, и я осознал, что никто из них не мог даже близко сравниться с ней. Но, с другой стороны, разве у них был хоть малейший шанс?
– Не Клеопатра ли закаталась в ковер, чтобы тайно посетить Марка Антония? – произнес я, выбирая из кучи лежавших на полке инструментов второй, более изящный молоток с гвоздодером.
Клодетт устремила на меня взгляд, знакомый мне, как мое собственное отражение в зеркале: оценивающий, проницательный, вскрывающий любой обман.
– Цезаря, – выдержав многозначительную паузу, изрекла она, – Юлия.
Я опустился на колени возле камина, лишь слегка почувствовав недовольство левого колена. Ухватившись за край ковра, я подсунул раздвоенный клин под шляпку гвоздя. Наша парочка разминалась в этой клинообразной комнатушке, словно котята в корзине.
– В отличие от?.. – налегая на рукоятку, уточнил я.
– От Октавиана или Августа. – Она кивнула в сторону моей руки с молотком: – Надо сначала пораскачивать его взад-вперед.
– Я даже не догадывался, что ты такой знаток Древнего Рима, – заметил я, последовав ее совету.
– Я играла в этой пьесе, – пожав плечами, пояснила она.
– Неужто самого Цезаря, Юлия?
– Нет, черт возьми, не его, – выразительно глянув на меня, огрызнулась она, – а саму Клеопатру.
– Разумеется, иначе и быть не могло. – Я оглянулся на нее, и мы посмотрели друг на друга, осознавая новое чувство близости. – На мой взгляд, у тебя как раз такой царственный типаж.
Она уже прищурила глаза, собираясь выдать достойную отповедь, когда гвозди вдруг поддались, подстилка оторвалась, и мы едва не повалились на спину, держа в руках большой кусок дряхлого коврового покрытия.
– Не желаешь завернуться в него, – спросил я, восстановив равновесие, – по старой памяти?
Она выпустила свой конец и в самой разухабистой манере ответила:
– Нет уж, благодарю покорно. И кстати, – добавила она, – этот эпизод в нашей пьесе не показывали.
– А следовало бы, – заметил я, отворачивая край ковра. – Шекспир не упустил бы возможности продемонстрировать столь эффектную сцену.