– Ах, – сказал Ленни. – А-а-х. Неужели Клодетт?.. Я не знал. Поздравляю, Тимо. Это… в общем, это здорово.
– Ты так думаешь? – Тимо посмотрел на него, как следует посмотрел, а не просто как на очередного секретаря.
Ленни сглотнул слюну. Когда же они перекусят или хотя бы выпьют воды? Долго ли еще дожидаться завтрака?
– Конечно, – откликнулся он, – это же просто чудесно. Надо бы отпраздновать.
– Никому не говори, – Тимо нацелил на него палец, – нельзя позволить этой новости просочиться… иначе пресса достанет ее.
– Конечно.
– Я не шучу, она может жутко разозлиться, – Тимо почесал голову.
– Да я никому ни слова. Обещаю.
– Ладно. – Тимо широким шагом направился к кафе. – Сможем мы в этой забегаловке раздобыть стейк из тофу?
На позднем этапе жизни Ленни мало что вспомнит о нескольких годах работы в киноиндустрии, но будет отлично помнить встречу с Клодетт Уэллс.
Через несколько месяцев после катания на велосипеде по берегу, по этому Венис-бич, он уволился с должности личного секретаря Тимо. Какое-то время бездельничал, жил в свободной комнате у родителей, смотрел в окно и размышлял о том, чем бы дальше заняться в жизни. Потом он нашел работу в административно-хозяйственном офисе одного театра. Он опять жил в Нью-Йорке; ездил на метро, таскал в холщовом рюкзаке бумаги, книги и карандаши и каждое утро на завтрак ел рогалики с копченой лососиной.
Он узнал об исчезновении Клодетт, стоя в очереди в гастрономе. Мужчина перед ним читал газету, и Ленни, глянув ему через плечо, увидел фотографию на первой странице, и его сердце взмыло ввысь, словно подхваченное сильным ветром, а потом, когда он прочел заголовок, рухнуло с высоты. В статье попадались слова: «непредсказуемое поведение», «разорившийся партнер» и «финансовая катастрофа крупной студии». Следующий месяц, покупая газеты и журналы или включая телевизор, Ленни видел только ее смотрящее на него лицо, она как будто говорила: «Теперь ты видишь меня, не можешь не видеть».
На всем протяжении сенсации ее исчезновения он никому не говорил, что когда-то работал на Тимо Линдстрема, – ни сотрудникам в офисе, ни актерам на репетициях в театре, ни девушке, с которой встречался. Он никому не говорил, что знаком с Клодетт Уэллс, что стоял в ее гостиной, касался ее руки, пусть даже мимолетно. Он никогда никому не обмолвился об этом. Никогда.
Он хранил воспоминания в тайне, не потому что боялся, что новые друзья не поверят, но потому что ему казалось, что, рассказав об этом, он каким-то непостижимым образом предаст ее. Он встретился с Клодетт Уэллс, а вскоре она исчезла. Люди строили разные предположения: умерла, утонула где-то в Балтийском море, сбежала. Так или иначе, она исчезла, ускользнула за пределы досягаемости, и никто ее больше не видел.
Неделя проходила за неделей, она так и не проявлялась, а он вдруг осознал, что все больше и больше думает о Клодетт Уэллс, об изгибе ее плеч, о решительном, пристальном взгляде, о ее идеальной красоте, слишком прекрасной, разумеется, раз это Шведское море пожелало забрать ее. Она могла сбежать, убеждал он себя, сидя за письменным столом, заваленным рекламными проспектами, счетами, расписаниями репетиций, могла найти какой-то выход, найти какую-нибудь кроличью нору, пролезть в нее и спрятаться.
Самое странное, думал он, пристально вглядываясь в кондиционеры, закрепленные на стенах дома, маячившего на другой стороне улицы, мельком замечая, как остальные сотрудники болтали по телефонам, печатали за компьютерами, что он не хотел тогда ехать, хотел отказаться от этого задания, уже почти решился не выполнять его вовсе. Он был сыт по горло дурацкими поручениями, когда Тимо всучил ему тот жареный тофу и ключи от машины. Ему не хотелось рулить на внедорожнике размером с танк в медленно, точно патока, текущем потоке машин Лос-Анджелеса, по двенадцатиполосным магистралям, вцепившись в руль и предоставив право электронному голосу автомобильной Ариадны давать указания, которые он исполнял слепо, с благодарностью, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, действительно зависела. Стейк из тофу отпотевал в коричневом бумажном пакете, мобильник чирикал и вибрировал в бардачке под боком – но сейчас Ленни не мог ответить, ему приходилось считать повороты, искать зеленые вывески, то давить на акселератор, то снимать ногу с педали, напряженно прислушиваясь к указаниям мелодичного голоса навигатора.
Нужный ему дом высился в конце длинной и извилистой дороги, петлявшей среди иссушенных холмов. Этот участок окружали восьмифутовые стены с наглухо закрытыми электрическими воротами. Камеры наблюдения поворачивали свои выпуклые глаза, следя за его продвижением, а он ехал настолько медленно, что пару раз мотор едва не заглох.