Он ужасно боялся пропустить нужный дом. Навстречу ему давно не попадалось ни одного пешехода, но внезапно дорога заполнилась людьми. Черные автомобили, какие-то люди на стремянках, какая-то аппаратура, разрозненные группы людей в темных костюмах. В первый момент Ленни подумал, что тут что-то случилось, какая-то авария. Совершенно сбивало с толку то, что при виде его машины вся толпа рванула к нему, скопом, образовав вокруг своеобразную черную стену. Ленни ударил по тормозам, подняв руки, чтобы защитить лицо. Он не сомневался в то мгновение, уже собираясь схватить домкрат, что его сейчас убьют или ограбят.
Чуть позже он осознал, что вокруг машины роились фотографы, человек десять или двенадцать, дежуривших около ее ворот.
Ленни попал в окружение, все объективы нацелены на него, глаза скрыты черными щитками, точно у гигантских насекомых. Они подумали, что приехал Тимо. Он ведь сидел в машине Тимо; и они, похоже, решили, что она тоже может быть внутри.
Его сердце билось учащенно, хотя и с перебоями, словно он был на грани панической атаки, однако ему удалось опустить окно и воспользоваться домофоном. Фотографы мгновенно поняли, что он не представляет для них ни малейшего интереса, и объективы исчезли.
Ворота открылись, а из домофона донесся мужской голос с мексиканским акцентом, выдавший указание подъехать к самым дверям дома. Пару раз нажав на газ, Ленни не сразу понял, что машина стоит на месте. Его ладонь плавно опустилась на рукоятку коробки передач, скользнув по увлажненной потом кожаной головке; он постарался унять волнение и, опустив глаза, сосредоточился на предстоящей задаче.
Подъездная аллея делала крутой вираж, точно в знойных джунглях. По обеим сторонам шипели разбрызгиватели, именно с таким звуком обычно сдуваются проколотые шины. Дом проглядывал между деревьями, слепя вспышками отраженного света. Жужжала электрическая косилка, возимая косарем взад-вперед по ровному безупречно зеленому газону, аллею перешла пара девушек в белых униформах с охапками какого-то белья; с деревьев слева доносилось прерывистое жужжание, и там Ленни увидел фигуру в маске с бензопилой, спиливавшую низко растущие ветви. Маска обернулась, видимо, чтобы посмотреть на затормозившую по гравию машину.
Стеклянная вилла, оправленная в стальные рамы, не пропуская света, отражала, точно зеркало, небо и деревья. Открывшая дверь девушка впустила его в холл, обшитый полированными панелями светлого дерева, с незаметными, сливавшимися со стенами дверями. «Да уж, на такой вилле, – подумал Ленни, – проблемы роскошной жизни начинаются сразу от входной двери». Его проводили в комнату размером с баскетбольную площадку, ограниченную тремя стеклянными стенами, лодыжки утопали в толстых коврах, со стайки угловатых кресел открывался панорамный вид на туманный город, а четвертую стену от пола до потолка закрывали полки, заполненные книгами. Дверь плавно скользнула в сторону, открыв достаточный проем для входа, а за ней застыл в ожидании бассейн с невозмутимой серебристой, словно застывшая ртуть, гладью. Человек в футболке и галстуке, сдвинув на голову солнечные очки, что-то верещал, обращая свои отрывистые словесные залпы в трубку сотового телефона:
– Она не будет делать этого… Чего ради?.. Я же говорю вам сейчас… Ни в коем случае, ни в коем случае… Даже думать забудьте…
Возле окна коротко стриженная женщина в туфлях на платформе и легчайшем намеке на одежду быстро печатала на клавиатуре лэптопа, сосредоточенно глядя на монитор. Осознание его появления – мешковатые пропотевшие шорты, падающие на глаза волосы – выразилось у нее в легком изгибе одной бровки.
Ленни взглянул на обманчиво суровый бассейн; взглянул на нелепо обряженного в галстук человека; взглянул на пакет с жареным тофу, уже размякший и липкий. В дверь проскользнул кто-то, похожий на садовника, – как предположил Ленни, – он снял маску, перчатки, шарф, и ему показалось, что именно эту фигуру он заметил в саду, когда она спиливала ветки, и тут же у него мелькнула мысль: «Странно, что персонал тоже пользуется этой дверью».
А потом он вдруг осознал, что это именно она. Клодетт Уэллс. Заплетенные в косы волосы, золотой короной, как у юной альпийской пастушки, поблескивали на голове, да и выглядела она как королева, несмотря на грязные джинсы. Бросив пыльные перчатки на голубую софу, она с улыбкой направилась к нему.