«Наши будни заполнены реальными детьми, – подумал он, делая очередную затяжку, – а вечера, ночи и все выходные занимают предполагаемые, желанные и воображаемые дети».
Лукас склонил голову к плечу, чтобы лучше видеть соседскую буфетную, где старший ребенок – бледный, на редкость молчаливый парнишка лет десяти – стоял на лесенке, запустив руку в банку, возможно, с изюмом или шоколадным драже, когда услышал звонки телефона. Должно быть, звонила его сестра. Он знал, что она позвонит сегодня вечером.
– Это ты? – произнес он, приложив трубку к уху.
– Угадал, – ответила Клодетт, – слышу, что манеры твоих телефонных разговоров ничуть не улучшились.
– Да, – проворчал он, – не улучшились. Ради бога, что тебе нужно?
Она рассмеялась, такую реакцию он и ожидал.
– Хочу узнать о сегодняшних делах. Как все прошло?
Лукас глубоко затянулся сигаретой, прикидывая, что лучше ответить. Признаться ли, что они с Мейв провели целый мучительный час ожидания в палате перемещения эмбриона, безоконном помещении с тусклым светом, экономно порождаемым конусом лампы на столе врача? Мейв дрожала на кровати под тонким шерстяным одеялом – Лукас сам видел, как она дрожала от холода, или трепетного предчувствия, или от смешанных причин, – а врач подносил к свету рентгеновский снимок. Лукас выпустил дым в прохладный вечерний воздух Камбрии. Как извлечь суть огромной значимости сегодняшнего события, чтобы уместить ее в краткий телефонный ответ.
– В общем, – он стряхивает пепел, – прошло. Мы удержали два эмбриона.
– Ох, – она испустила громкий вздох. – Молодцы.
– Мы видели их.
– Что видели?
– Эти эмбрионы.
– Правда?
– Нам показали их на подвешенном к потолку мониторе.
Подсвеченные зеленым светом, эти эмбрионы парили над ними, как идеи, как божества: огромные, прекрасные, пугающие. Со своеобразной структурной геометрией, они напоминали разрастание мыльных пузырей или гигантские расцветающие бутоны. Лукасу хотелось воскликнуть: «Ах, привет, так вот вы какие!» Он подумал, что в жизни не видел еще ничего более изысканного и совершенного. Мейв вцепилась в его руку ожесточенной ледяной хваткой. Ему захотелось закрыть глаза в финальном, отчаянном желании, но он не посмел оторвать взгляд от экрана, от этих освещенных морских созданий, плавающих в их уютном водоеме. «Пожалуйста, живите, – мысленно взывал он к ним, – радуйтесь жизни, пожалуйста».
– Один из них, мы уверены, – сообщил он Клодетт, – настоящий живчик, явно будет победителем.
– Слава богу. Великолепно. Я едва не вывихнула пальцы, скрещивая их за вас.
– Это звучит не слишком утешительно.
– Не важно. На сей раз удача будет на вашей стороне, так и должно быть.
Он привалился спиной к стене сарая.
– Будем надеяться.
Она сменила позу, или кто-то рядом с ней что-то произнес.
– А ты где? – спросил он.
– Только что встала.
Типичный ответ его сестры: большинство людей не сумели бы расшифровать такого рода загадочную фразу Клодетт, но Лукас привык к ее загадкам. Ее ответ поведал ему, что она, вероятно, не дома, то есть, вероятно, укатила куда-то из Лос-Анджелеса, либо из Нью-Йорка, но не готова, однако, сказать, куда именно, и, следовательно, они с Тимо либо поссорились и она сбежала, либо у них мирная фаза и они скрываются вместе в каком-то ослепительном тропическом уединении.
Вновь раздался посторонний шум. Какое-то сопение. Такое ощущение, что она чем-то еще занята, что ее внимание разделилось. И вдруг он догадался.
– Как поживает мой племянник? – спросил он. – Как там… – он с трудом заставил себя вымолвить слово, которое они никогда не произносили, неиспользуемое сочетание букв, – малыш?
– Отлично, – резко бросила, словно щелкнула парой острейших ножниц. – Как вы там?
Ему хотелось попросить ее не отмахиваться от вопросов. Не пытаться умолчать о ребенке. Не притворяться ради него, что Ари не существует.
– Нет уж, – возразил он, изображая пылкую жизнерадостность. Веселый дядюшка: любящий, но далекий, участливый, но беззаботный. Ему почти удалось убедить самого себя. – Расскажи мне подробненько. Как он?
– Он… – Лукас догадывался, о чем она думает: «Что сказать? О чем не говорить? Какие выбрать слова?» – Он уже садится. Дорос до прикорма. У него твои глаза.