— Мелина… — его пальцы сжали ее колено, — Мелина, я могу быть другим. Я верю, что мы можем стать настоящей семьей.
Она резко отбросила его руку и все-таки встала:
— Я не понимаю, что такое «настоящая семья» в твоем понимании, Марк. — Сейчас в ее голосе звучал настоящий гнев, и она не собиралась его сдерживать. — Семья строится не на материальной или политической выгоде, а на любви. И так как мы уже выяснили, что ты меня никогда не любил, а от своего ребенка отказался еще до того, как твоя нога ступила в храм, я не собираюсь больше играть в ваши с отцом игры. Делай свои опыты на других крысах. — Она сморгнула подступающие слезы. — Я знаю, что значит быть ненужной для своего отца. Я сделаю все, чтобы защитить моего ребенка от тебя, Марк. Он заслуживает любви. И я дам ему эту любовь.
Его рука настигла Мелину, когда она уже открывала дверь. Она сглотнула соль в горле и обернулась, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.
— Что?
Его глаза жгли, как раскаленные угли:
— У тебя есть другой мужчина?
Она смотрела на мужа почти разочарованно. Он только что почти отказался от собственного ребенка, и его волновало только есть у нее любовник или нет?
— Ты прожил со мной два года, Марк, и до сих пор меня не понял. Я дала тебе клятву перед богами, и честно пыталась ее выполнить. Я даже сейчас стараюсь быть честной, после того, как ты много раз обманывал меня. И пока ты считаешься моим мужем, я не собираюсь унижать тебя и причинять тебе боль. Я просто отвернусь от тебя и буду жить своей жизнью.
Если бы она только знала, что это был самый верный способ причинить ему боль.
— Ты хочешь сказать, что я потерял тебя навсегда?
— Ты не потерял меня, Марк. Ты меня просто выбросил.
Всякий раз, когда Марк смотрел на свою собственную жену, она казалась ему другим человеком. Все-таки, как же сильно она похудела. Ее кожа казалась очень бледной, полупрозрачной в обрамлении массы золотых волос. Скулы и подбородок заострились. Глаза под высокими арками бровей смотрели серьезно и строго. Мужчина перевел взгляд на свою руку у нее на плече. Даже сквозь железную хватку он чувствовал, как она ускользает.
Он проследил, как перед его лицом закрылась дверь, и еще некоторое время тупо пялился на медную ручку в виде змеи. Почему-то именно сейчас, глядя в змеиный глаз из розового сердолика, он мог сказать себе всю правду:
— Я сделал ошибку.
Это было преуменьшением века. Два года… два года, блядь. Надевая ей на палец кольцо, глядя, как тонкая полоска металла сама собой завязывается в брачный узел, он был уверен, что видит Мелину насквозь. Он считал ее наивной. И был прав. Еще он считал ее избалованной, испорченной и слабой. И, как выяснилось, ошибался.
А что он знал о себе самом? Все его доводы, когда-то толкнувшие на этот брак, сейчас казались зыбкими, как утренний туман. Политические связи с одной из самых влиятельных семей Этрурии, стратегические планы Рима — все они таяли как роса от света ее волос и глаз.
Но еще он знал, что может быть очень терпеливым. Однажды в период активных военных действий он со своим отрядом три недели ждал карфагенскую диверсионную группу на перевале Траверсетт. Он наравне с последним из солдат спал на голых камнях, жрал раз в день мучную болтушку и терпел боль в глазах от снежной болезни.
Мелина его жена и носит его ребенка — вот единственная реалия, с которой он собирался считаться. Просто теперь ему предстояло подождать еще. Он будет приближаться к ней день за днем, шаг за шагом, пока не окажется совсем близко. И в ту ночь, когда она позволит ему вернуться в ее постель, он обнимет ее и будет держать крепко, как свою жизнь.
Апельсиновая роща в поместье Авлиев не была слишком старой, но из года в год плодоносила все хуже. Бабушка объясняла это тем, что нимфа рощи слишком давно не получала своей жертвы, и это заставляло Рамту чувствовать смутную вину.
Девушка уже несколько лет откладывала замужество, отказываясь от весьма выгодных партий. Бабушка не настаивала. Более того, Туллия разрешила внучке поступить в университет, что было довольно революционным шагом в богатых семьях Этрурии. Образование и работа были уделом среднего и низшего класса. Дело в том, что Туллия Авлия была стихийной феминисткой, в чем, конечно, не призналась бы и под пыткой. Или в том, что женщины в ее роду добивались всего сами. Сами зарабатывали на жизнь. Сами выбирали себе мужей и любовников. Сами воспитывали детей. И постепенно, поколение за поколением, выбились из самых подонков плебса в уважаемые и состоятельные финансовые и торговые круги. Выше были только аристократы.