— Быть может, ты когда-нибудь к ней вернешься — и тогда оценишь, что брала уроки.
— Но я все начисто перезабыла.
— Сомневаюсь, что можно забыть все. Знания, полученные в таком возрасте, совсем не теряются.
— Пустая трата времени, не иначе, — пробормотала Ники, глядя в окно. Потом повернулась ко мне:
— Должно быть, трудно об этом кому-то говорить. О Кэйко, я имею в виду.
— Легче сказать о себе, — ответила я. — Она застигла меня врасплох.
— Да, наверное. — Ники не отрывала от окна отсутствующего взгляда. — Кэйко не приехала на папины похороны, так ведь? — наконец выговорила она.
— Ты прекрасно знаешь, что нет, так к чему спрашивать?
— Просто так, к слову.
— Ты хочешь сказать, что не приехала на ее похороны, потому что она не была на похоронах твоего отца? Ники, это ребячество.
— Нет, не ребячество. Я говорю, что все так и обстояло. Кэйко никогда не была частью нашей жизни — ни моей, ни папиной. Я и не ожидала увидеть ее на папиных похоронах.
Я не ответила, и мы молча продолжали сидеть в креслах. Потом Ники сказала:
— А чудно вышло сейчас, с миссис Уотерс. Тебе это словно бы нравилось.
— Что?
— Делать вид, будто Кэйко жива.
— Мне не нравится водить людей за нос. — Видимо, в голосе моем прозвучало раздражение, испугавшее Ники.
— Да-да, — запнувшись, согласилась она.
Дождь лил всю ночь, не прекращался он и на следующий день — четвертый день пребывания Ники у меня.
— Ты не против, если сегодня я перейду в другую комнату? — спросила Ники. — Например, в свободную спальню.
Мы с ней на кухне мыли посуду после завтрака.
— В свободную спальню? — усмехнулась я. — Все спальни теперь свободные. В самом деле, почему бы тебе и не перейти в пустую комнату. А что, твоя старая комната тебе разонравилась?
— Мне там ночью как-то не по себе.
— Нехорошо, Ники. Я-то надеялась, что ты по-прежнему считаешь эту комнату своей.
— Да, конечно, — поспешно добавила Ники. — Дело не в том, что мне там не нравится. — Она умолкла, вытирая ножи о чайное полотенце. — Это из-за другой комнаты. Из-за ее комнаты. Ее комната напротив — и мне из-за нее как-то не по себе.
Я отставила посуду и строго взглянула на Ники.
— Мама, я ничего не могу с собой поделать. Мне становится как-то не по себе, когда я начинаю думать об этой комнате — она как раз напротив моей.
— Хорошо, занимай свободную комнату, — сухо сказала я. — Но тебе придется там постелить.
Хотя я и сделала вид, что огорчена просьбой Ники о перемене комнаты, мне ничуть не хотелось ей в этом препятствовать. У меня самой эта комната напротив тоже вызывала беспокойство. Во многом она лучше других в доме: из окон открывается великолепный вид на сад. Но это были владения Кэйко, долгое время ревниво ею оберегаемые и сохранявшие странную зачарованность и по сей день, хотя минуло шесть лет после ее ухода, и зачарованность эта только возросла теперь, когда ее нет в живых.
Года за два, за три до того, как нас окончательно покинуть, Кэйко уединилась в этой спальне, исключив нас из своей жизни. Комнату она покидала редко, хотя иногда я слышала, как она ходит по дому после того, как мы уляжемся спать. Я предполагала, что она проводит время, читая журналы и слушая радио. Друзей у нее не было, а нам доступ в ее комнату воспрещался. Когда мы садились за стол, я оставляла для нее в кухне тарелку: Кэйко спускалась ее забрать и снова запиралась у себя. В комнате, как я понимала, был жуткий беспорядок. Изнутри доносился застоявшийся запах духов и грязного белья, а если мне случалось ненароком туда заглянуть, я видела раскиданные по полу бесчисленные глянцевые журналы вперемешку с грудами одежды. Мне пришлось уговорить Кэйко выкладывать белье для стирки, и хотя бы в этом мы пришли к согласию: каждые две-три недели я находила за дверью пакет с бельем, которое стирала, а потом возвращала. В конце концов, все мы приноровились к ее привычкам, и если Кэйко вдруг забредала в гостиную, начинали испытывать огромное напряжение. Эти ее вылазки неизменно кончались стычкой с Ники или с моим мужем, и она вновь запиралась у себя в комнате.
Я ни разу не видела комнату Кэйко в Манчестере — ту комнату, где она умерла. Подобная реакция со стороны матери может показаться патологией, но, когда я узнала о её самоубийстве, первое, что мелькнуло у меня в голове — даже прежде шока, — это вопрос: а как долго она оставалась там до того, как ее нашли. Ведь, живя в собственной семье, она днями не показывалась нам на глаза: едва ли ее скоро обнаружили в чужом городе, где ее никто не знал. Позже коронер сообщил, что она пробыла взаперти несколько суток. Дверь открыла хозяйка, решившая, что Кэйко съехала, не заплатив за квартиру. В мыслях мне неотступно представлялось одно и то же — моя дочь, висящая у себя в комнате первый день, второй, третий. Жуть этого образа не ослабевала, но со временем его болезненность притупилась: как свыкаются с язвой на теле, так возможно сродниться и с самым мучительным внутренним переживанием.