— В другой комнате мне, наверное, будет теплее, — сказала Ники.
— Ники, если ты мерзнешь ночью, можешь просто-напросто включить отопление.
— Пожалуй. — Ники вздохнула. — В последнее время я неважно сплю. Кажется, что мне снятся дурные сны, но потом я ничего толком не могу припомнить.
— Мне вчера приснился сон, — сказала я.
— Думаю, это от тишины. Я не привыкла к тому, что по ночам так тихо.
— Мне приснилась та маленькая девочка. Которую мы вчера видели. Маленькая девочка в парке.
— Я могу спать как сурок, и транспорт мне не мешает, но я совсем забыла, каково это — спать в тишине. — Ники передернула плечами и опустила ножи в ящик. — Быть может, в другой комнате буду спать лучше.
То, что я упомянула об этом сне в разговоре с Ники, указывает, возможно, на мои сомнения, такой ли уж он безобидный. Должно быть, я с самого начала заподозрила — не вполне отдавая себе отчет почему, — что сон гораздо больше был связан не с виденной нами девочкой, а с моими воспоминаниями о Сатико двумя днями раньше.
Глава четвертая
Как-то днем, перед возвращением мужа с работы, когда я готовила на кухне ужин, из гостиной до меня донеслись странные звуки. Я отложила нож и прислушалась. Звуки повторились: кто-то очень скверно играл на скрипке. Играли недолго.
Зайдя чуть позже в гостиную, я застала Огату-сан склоненным над шахматной доской. В комнату вливалось послеполуденное солнце — и, несмотря на электрические вентиляторы, влажность распространилась по всему помещению. Я растворила окна немного пошире.
— Вы вчера не закончили партию? — спросила я у Огаты-сан, подойдя ближе.
— Нет, Дзиро заявил, что устал. Похоже, решил увильнуть. Видишь, я тут загнал его в угол.
— Вижу.
— Он рассчитывает на то, что меня память подводит. Вот поэтому я должен заново пересмотреть свою стратегию.
— Находчивости, отец, вам не занимать. Но я очень сомневаюсь, что Дзиро такой же хитроумный.
— Возможно, и нет. Полагаю, ты лучше его знаешь. — Огата-сан вгляделся в доску, потом поднял голову и рассмеялся. — Это должно показаться тебе забавным. Дзиро в поте лица трудится в офисе, а я тут готовлюсь сразиться с ним в шахматы. Словно малыш, который поджидает отца.
— Что ж, по мне, так занимайтесь лучше шахматами. Ваше музицирование было из рук вон.
— Спасибо, уважила. А я-то думал, что ты, Эцуко, будешь растрогана.
Скрипка лежала на полу поблизости, спрятанная в футляр. Огата-сан наблюдал за мной, когда я его раскрыла.
— Я заметил ее вон там, на полке. И позволил себе ее снять. Не волнуйся так, Эцуко. Я очень осторожно с ней обращался.
— Откуда мне знать? Сами же говорите, что ведете себя точно ребенок. — Я вынула скрипку и придирчиво ее осмотрела. — Вот только малым детям до высоких полок не дотянуться.
Я прижала скрипку к шее. Огата-сан не спускал с меня глаз.
— Сыграй для меня что-нибудь, — попросил он. — Уверен, у тебя получится лучше.
— Не сомневаюсь. — Я отстранила скрипку. — Но так много времени прошло.
— Хочешь сказать, что давно не практиковалась? Вот это очень жаль, Эцуко. Ты ведь когда-то не расставалась с инструментом.
— Когда-то да. А теперь почти к нему не прикасаюсь.
— Какой стыд, Эцуко. Ты так была увлечена. Помню, ты, бывало, начинала играть среди ночи, в полной тишине, и будила весь дом.
— Будила весь дом? Когда я такое делала?
— Да-да, я помню. Когда ты впервые к нам приехала. — Огата-сан рассмеялся, — Не расстраивайся так, Эцуко. Мы все тебя простили. Постой-ка, а что это был за композитор, которым ты восторгалась? Мендельсон?
— Неужели это правда? Я будила весь дом?
— Да незачем так убиваться, Эцуко. Это было сто лет тому назад. Сыграй мне что-нибудь из Мендельсона.
— Но почему же вы меня не остановили?
— Это было только в первые несколько ночей. А потом, мы против ничего не имели.