— Да, уверена, что не о чем.
Сатико как будто бы хотела что-то сказать, но удержалась и принялась рассматривать чайные принадлежности на подносе. Потом улыбнулась:
— Что ж, Эцуко, давайте пить чай.
Она молча следила, как я разливала чай по чашкам. Перехватив мой беглый взгляд, снова улыбнулась, словно желая меня ободрить. Когда я наполнила чашки, мы минуту-другую посидели молча.
— Кстати, Эцуко, — заговорила Сатико, — я так понимаю, что вы уже поговорили с миссис Фудзивара и объяснили ей мое положение.
— Да. Я виделась с ней позавчера.
— Наверное, ей хотелось узнать, что со мной.
— Я объяснила ей, что вас вызвали в Америку. Она все прекрасно поняла.
— Видите ли, Эцуко, я сейчас оказалась в довольно затруднительной ситуации.
— Да, я это понимаю.
— Как с финансами, так и во всем остальном.
— Понимаю, — я чуточку поклонилась. — Если хотите, я наверняка могу поговорить с миссис Фудзивара. Уверена, что при сложившихся обстоятельствах она охотно…
— Нет-нет, Эцуко, — со смехом возразила Сатико, — у меня нет ни малейшего желания возвращаться в лапшевню. Я твердо надеюсь в ближайшее время отбыть в Америку. Произошла небольшая заминка, вот и все. Между тем, как видите, мне нужно немного денег. И вот я как раз вспомнила, Эцуко, о том, что когда-то вы предлагали мне с этим помочь.
Она ласково мне улыбалась. Встретив ее взгляд, я чуть помедлила с поклоном.
— У меня есть кое-какие собственные сбережения. Не очень большие, но я буду рада сделать, что смогу.
Сатико изящно поклонилась, потом подняла чашку.
— Я не стану вас стеснять, Эцуко, называя конкретную сумму. Это, конечно, целиком на ваше усмотрение. Приму с благодарностью все, что вы сочтете уместным предложить. Долг, разумеется, будет возвращен своевременно, заверяю вас.
— Конечно, — тихо сказала я. — Нисколько в этом не сомневаюсь.
Сатико, продолжая улыбаться, не сводила с меня глаз. Я извинилась и вышла из комнаты.
В окна спальни вливалось солнце, высвечивая в воздухе пылинки. Я опустилась на колени у выдвижных ящиков в низу нашего серванта. Вытащила из нижнего ящика разную мелочь — фотоальбомы, поздравительные открытки, папку с акварелями, нарисованными моей матерью, и аккуратно разложила их на полу вокруг себя. На дне ящика лежала подарочная коробка, покрытая черным лаком. Приподняв крышку, вынула несколько писем, которые там берегла — неизвестных мужу, — и две-три фотографии, а из-под них конверт, где хранились мои деньги. Бережно вернула все на место и задвинула ящик. Уходя, открыла гардероб, выбрала шелковый шарфик подходящей к случаю скромной расцветки и обернула им конверт.
Когда я вернулась в гостиную, Сатико наливала себе в чашку чай. Она не подняла на меня глаз и продолжала наполнять чашку, даже не взглянув на сверток, который я положила на пол возле ее подушки. И только опуская чашку, глянула искоса на принесенный мной сверток.
— Вы, Эцуко, кажется, чего-то недопонимаете, — проговорила она. — Знаете, я нисколько не стыжусь любых своих поступков и они меня не смущают. Вы без всякого стеснения можете спрашивать меня о чем угодно.
— Да, конечно.
— К примеру, Эцуко, почему вы никогда не спросите меня о «моем друге», как вы упорно его называете? Смущаться здесь, собственно, совершенно не из-за чего. Ну вот, Эцуко, вы уже начинаете краснеть.
— Уверяю вас, я вовсе не смущаюсь. В сущности…
— Нет, смущаетесь, Эцуко, я же вижу, — Сатико засмеялась и хлопнула в ладоши. — Но почему вы не можете понять, что мне нечего скрывать, нечего стыдиться? Почему вы так вспыхнули? Только потому, что я заговорила о Фрэнке?
— Но я вовсе не смущена. И уверяю вас, что у меня и в мыслях не было…
— Почему вы никогда меня о нем не спрашиваете, Эцуко? Наверняка есть множество вопросов, которые вам хотелось бы задать. Тогда почему вы их не задаете? Так или иначе, все соседи заинтересованы — и вы, Эцуко, наверняка тоже. Пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте о чем угодно.
— Но, право же, я…
— Смелее, Эцуко, я настаиваю. Спросите меня о нем. Я очень этого хочу. Спросите меня о нем, Эцуко.
— Что ж, хорошо.
— Хорошо? Так давайте же, Эцуко, спрашивайте.
— Хорошо. Как он выглядит, ваш друг?
— Как он выглядит? — Сатико снова рассмеялась. — И это все, что вы хотите знать? Ну, он высокий, как большинство этих иностранцев, волосы у него начинают слегка редеть. Он не стар, как вы понимаете. Иностранцы скорее лысеют — вы это знали, Эцуко? А теперь спросите меня о нем еще что-нибудь. Наверняка есть и другое, что вы хотели бы узнать.