— Э-э, честно говоря…
— Давайте, Эцуко, спрашивайте. Я хочу, чтобы вы меня спросили.
— Но, по правде, я ничего не хочу…
— Нет, что-то наверняка есть, почему вы не хотите спросить? Спросите меня о нем, Эцуко, спросите.
— Собственно говоря, есть один вопрос, который я хотела бы задать.
Сатико, как мне показалось, вдруг напряглась. Руки она держала сложенными перед собой, а теперь опустила на колени.
— Интересно, — сказала я, — говорит ли он хоть немного по-японски.
Ответила Сатико не сразу. Помолчала, потом улыбнулась, и ее скованность как будто исчезла. Она поднесла чашку к губам и сделала несколько глотков. А когда заговорила, голос ее звучал чуть ли не мечтательно.
— У иностранцев с нашим языком большие трудности. — Сатико улыбнулась сама себе. — Японский Фрэнка ужасен, поэтому мы беседуем по-английски. А вы знаете английский, Эцуко? Совсем нет? Мой отец, знаете ли, хорошо говорил по-английски. У него были связи в Европе, и он всегда поощрял меня, чтобы я изучала этот язык. Но потом, выйдя замуж, я, конечно, его забросила. Муж запретил. Выкинул все мои английские книжки. Но язык я не забыла. И восстановила его, познакомившись в Токио с иностранцами.
Мы немного помолчали, потом Сатико устало вздохнула:
— Думаю, мне пора домой.
Она подобрала сверток и, не глядя, сунула его в сумочку.
— Хотите еще чаю? — спросила я.
Сатико пожала плечами:
— Разве что чуточку.
Я снова наполнила чашки. Глядя на меня, Сатико проговорила:
— Если это вам неудобно — я имею в виду вечер, — то и не стоит. Марико теперь вполне способна оставаться одна.
— Нисколько не затруднит. Я уверена, муж возражать не будет.
— Вы очень добры, Эцуко, — вяло отозвалась Сатико. Потом добавила: — Наверное, я должна вас предупредить. У моей дочери в эти дни очень капризное настроение.
— Ничего страшного, — улыбнулась я. — Мне нужно привыкать к детям, у которых может быть любое настроение.
Сатико продолжала медленно пить чай. Похоже, возвращаться домой она не спешила. Отставив чашку, она принялась изучать тыльную сторону ладоней.
— Знаю, это было ужасно — то, что случилось здесь, в Нагасаки, — проговорила она наконец. — Но в Токио тоже было плохо. Неделя проходила за неделей, и было все так же плохо. Под конец мы все жили в тоннелях и заброшенных зданиях — всюду были одни только развалины. Всякий, кто жил в Токио, много неприятного навидался. И Марико тоже. — Она по-прежнему разглядывала свои руки.
— Да, — сказала я. — Время, наверное, было очень трудное.
— Эта женщина. Женщина, о которой, как вы слышали, говорила Марико. Это то, что Марико видела в Токио. Она видела в Токио и другое, страшное, но всегда помнила эту женщину. — Она перевернула руки и всмотрелась в ладони поочередно, словно желая их сравнить.
— А эта женщина — она погибла при воздушном налете?
— Покончила с собой. Говорят, перерезала себе горло. Я ее совсем не знала. Видите ли, однажды утром Марико от меня убежала. Не могу вспомнить почему — наверное, чем-то была расстроена. Так или иначе, она убежала на улицу, а я кинулась ее догонять. Час был ранний, никого вокруг не было видно. Марико бежала по переулку, я за ней. В конце переулка был канал, и возле него на коленях стояла женщина, держа руки по локти в воде. Молодая женщина, очень худая. Я сразу, как только ее увидела, поняла — что-то неладно. И знаете, Эцуко, она обернулась и улыбнулась Марико. Я поняла: с ней что-то неладно, и Марико, наверное, тоже поняла, потому что она застыла на месте. Сначала я подумала, что женщина слепая — такое у нее на лице было выражение, будто глаза ее ничего не видели. И вот, она вынула руки из канала и показала нам то, что держала под водой. Это был младенец. Я схватила Марико, и мы бросились из переулка.
Я молча ждала продолжения рассказа. Сатико налила себе еще чаю из чайника.
— Как я уже сказала, женщина, по слухам, покончила с собой. Спустя несколько дней.
— Сколько лет тогда было Марико?
— Пять, почти шесть. Она много чего видела в Токио. Но всегда вспоминает эту женщину.
— Она все видела? Видела младенца?
— Да. Собственно, я долгое время думала — она не поняла того, что видела. Позже она об этом не заговаривала. Даже, кажется, не особенно тогда была расстроена. А начала об этом говорить примерно месяц спустя. Мы спали тогда в одной старой постройке. Я проснулась ночью и увидела, что Марико сидит и смотрит на дверь. Двери, правда, не было — просто дверной проем, а Марико сидит и на него смотрит. Я сильно встревожилась. Знаете, там любой мог войти в здание без всякой помехи. Я спросила Марико, в чем дело, а она сказала, что там стояла женщина и наблюдала за нами. Я спросила, что за женщина, и Марико ответила, что та самая, которую мы видели тем утром. Наблюдала за нами из дверного проема. Я встала и осмотрелась по сторонам, но нигде никого не было видно. Возможно, конечно, что какая-то женщина там и стояла. Там любой мог войти в здание без всякой помехи.