Сатико пожала плечами.
— Что касается моего дяди, Эцуко, мы все с ним обсудим. Я готова на это пойти ради Марико. Если помочь он не захочет, я найду какой-то другой путь. Во всяком случае, не намерена сопровождать в Америку иностранца-пропойцу. Я просто счастлива, что он нашел девку из бара — чтобы с ней собутыльничать: они, уверена, друг друга стоят. А что до меня, то я собираюсь сделать для Марико все, что в моих силах, это мое решение.
Сатико еще некоторое время смотрела на заварной чайник, потом вздохнула и распрямилась. Она подошла к окну и выглянула в темноту.
— Нам нужно пойти и поискать ее? — спросила я.
— Нет, — отозвалась Сатико, не отводя глаз от окна. — Она скоро вернется. Пусть побудет там, если ей того хочется.
Теперь мне остается только сожалеть о моем отношении к Кэйко. В конце концов, здесь, в этой стране, нет ничего неожиданного в желании молодой женщины такого возраста уйти из дома. Единственное, чего я сумела добиться, это, по-видимому, лишь полной уверенности в том, что с окончательным отъездом — уже почти шесть лет тому назад — Кэйко порвала со мной всякие связи. Но тогда я и представить себе не могла, что она столь быстро окажется недосягаемой: я могла только предвидеть, что моя дочь, не бывшая счастливой дома, не сумеет совладать с внешним миром. Я так яростно ей противилась ради нее же самой.
В то утро — на пятый день визита Ники — я проснулась очень рано. Первое, что я осознала: прежнего шума дождя, как в прошлые ночи и утра, слышно не было. Потом мне припомнилось, что именно меня разбудило.
Лежа под покрывалом, я поочередно разглядывала предметы, смутно различимые в предрассветном сумраке. Я понемногу успокоилась и снова закрыла глаза. Уснуть, однако, не уснула. Я думала о хозяйке — квартирной хозяйке Кэйко, о том, как она отперла наконец дверь той самой комнаты в Манчестере.
Разомкнув веки, я снова обвела глазами окружавшие меня вещи. Потом встала и надела халат. Прошла в ванную, стараясь не разбудить Ники: она спала в пустой комнате, смежной с моей. Выйдя из ванной, я немного постояла на площадке. За лестницей, в дальнем конце прихожей, виднелась дверь комнаты Кэйко. Дверь, как обычно, была заперта. Я всмотрелась в нее, потом сделала шаг-другой вперед — и оказалась перед ней. За дверью мне вдруг почудился какой-то слабый шорох, чье-то легкое движение. Я вслушалась, но все было тихо. Я протянула руку и распахнула дверь.
В сероватом сумраке комната Кэйко выглядела голо: кровать, застеленная единственной простыней; ее белый туалетный столик; на полу — несколько картонных коробок с вещами, которые она брала с собой в Манчестер. Я вошла в комнату. Занавески были раздвинуты, внизу виднелся фруктовый сад. Небо неясно белело: дождя как будто не предвиделось. Под окном, на траве, две птички клевали упавшие яблоки. Мне сделалось холодно, и я вернулась к себе в комнату.
— Моя подруга пишет о тебе поэму, — сообщила Ники. Мы завтракали на кухне.
— Обо мне? С какой стати?
— Я рассказывала ей о тебе, и она решила написать стихи. Она замечательный поэт.
— Стихи обо мне? Нелепость. О чем тут писать? Она даже меня не знает.
— Мама, я же тебе говорю. Я рассказала ей о тебе. Поразительно, как она понимает людей. Ей и самой досталось, знаешь ли.
— Ясно. А сколько лет твоей подруге?
— Мама, у тебя это просто навязчивая идея — кому сколько лет. Возраст — это пустяки, важен только жизненный опыт. Можно дотянуть до сотни и ничего не иметь за душой.
— Наверное. — Я засмеялась и посмотрела на окна. Опять начало моросить.
— Я рассказывала ей о тебе, — говорила Ники. — О тебе, о папе — о том, как вы уехали из Японии. На нее это сильно подействовало. Она понимает, каково вам пришлось — совсем не так легко, как может показаться.
Я, не отрывая взгляда от окон, перебила Ники:
— Уверена, твоя подруга напишет чудесные стихи. — Я взяла из корзинки яблоко и на глазах у Ники принялась чистить его ножом.
— Многие женщины, — сказала Ники, — надрываются с детьми и никчемными мужьями и всю жизнь несчастны. Но не могут отважиться и хоть что-то предпринять. Так и тянут лямку до конца дней.
— Знаю. И, по-твоему, им нужно бросить своих детей — так, Ники?
— Ты понимаешь, что я хочу сказать. Печально, когда люди попусту растрачивают свои жизни.
Я промолчала, хотя дочь выдержала паузу, словно ожидала, что я заговорю.
— То, что ты сделала, мама, было очень и очень нелегко. Ты должна гордиться тем, как поступила со своей жизнью.
Я не спеша дочистила яблоко, потом вытерла пальцы о салфетку.