— Что? — Я рассмеялась. — Я вам приказала?
— Да, ты мне приказала. Словно я был нанятый садовник. Ты не помнишь? Когда я уже решил, что все наконец улажено и ты в итоге станешь моей невесткой, ты мне заявила, что остается еще одна малость — ты не желаешь жить в доме без азалий у входа. И если я не посажу азалии, тогда все отменяется. Что мне было делать? Я тут же пошел и посадил азалии.
Я засмеялась:
— Теперь, когда вы сказали, я вспомнила: да, что-то такое было. Но что за глупости, отец: я никогда вас не заставляла.
— Заставляла, Эцуко, заставляла. Ты сказала, что не желаешь жить в доме без азалий у входа. — Огата-сан отошел от окна и снова сел напротив меня. — Словно я был нанятый садовник.
Мы оба рассмеялись, и я стала разливать чай.
— Азалия всегда была моим любимым цветком, — сказала я.
— Да, ты так и говорила.
Я разлила чай, и мы немного посидели молча, следя за паром, поднимавшимся над чашками.
— Я и понятия тогда не имела, — сказала я. — То есть, о планах Дзиро.
— Да.
Я придвинула тарелку с мелким печеньем поближе к чашке Огаты-сан. Оглядев его с улыбкой, он произнес:
— Азалии выросли прекрасные. Но к тому времени вы, конечно, уже переехали. Все же совсем неплохо, когда молодые пары живут отдельно от родителей. Взгляни на Кикуко и ее мужа. Они бы очень не прочь обзавестись собственным уголком, но старик Ватанабэ даже и думать об этом им не разрешает. Сущий тиран.
— Я теперь вспомнила, — сказала я, — на прошлой неделе я видела азалии у входа. Новые жильцы должны со мной согласиться. Азалии у входа — это самое важное.
— Я рад, что они все еще там. — Огата-сан отхлебнул из чашки, потом вздохнул и сказал с усмешкой: — Ну и тиран же этот Ватанабэ.
Сразу после завтрака Огата-сан предложил мне пойти посмотреть Нагасаки — «как это делают туристы», сказал он. Я тотчас же согласилась, и мы поехали в город на трамвае. Помню, побывали в картинной галерее, а потом, незадолго до полудня, отправились к монументу мира в большом общественном парке почти в центре города.
Парк обычно называли парком Мира (я так и не дозналась, назывался ли он так официально), и действительно, несмотря на детские крики и птичий щебет, огромное зеленое пространство сохраняло атмосферу торжественности. Привычные украшения, вроде кустарников и фонтанов, были сведены к минимуму, что создавало ощущение строгости; над всем парком главенствовали необъятное летнее небо и сам мемориал — массивная белая статуя в память погибших при атомной бомбардировке.
Статуя напоминала какого-нибудь греческого бога, сидевшего с распростертыми руками. Правой рукой он указывал на небо, откуда упала бомба, другой — протянутой налево — предположительно сдерживал силы зла. Глаза фигуры были молитвенно закрыты.
Мне в статуе всегда чувствовалась некоторая неуклюжесть, и я никак не могла мысленно связать ее с тем, что происходило в день бомбардировки и в последующие ужасные дни. Издали фигура выглядела почти комической, напоминая собой полисмена — регулировщика транспорта. Для меня она была просто статуей — и ничем другим, и, хотя многие жители Нагасаки высоко ценили ее как некий символ, общее ее восприятие, подозреваю, сходствовало с моим. И теперь, случись мне подумать об этой большой белой статуе в Нагасаки, я прежде всего вспоминаю о посещении тем утром парка Мира с Огатой-сан и о той самой почтовой открытке.
— На картинке статуя выглядит совсем не такой внушительной, — помню слова Огаты-сан, когда он рассматривал почтовую открытку, только что им купленную. Мы стояли с ним ярдах в пятидесяти от монумента. — Я уже давно собираюсь послать открытку, — продолжал он. — Поеду обратно в Фукуоку со дня на день, но, думаю, послать ее все-таки стоит. Эцуко, у тебя есть ручка? Наверное, стоит отправить ее прямо сейчас, иначе непременно вылетит из головы.
Я нашла ручку у себя в сумочке, и мы сели на ближайшую скамейку. Мне показалось любопытным, почему Огата-сан, держа ручку на весу, так пристально вглядывается в чистую сторону открытки. Я заметила, как он раза два бросал взгляд на статую, словно бы в поисках вдохновения. Наконец я не выдержала:
— Вы пишете в Фукуоку какому-то другу?
— М-м, просто знакомому.
— У отца очень виноватый вид. Интересно, кому бы это он мог писать.
Огата-сан удивленно вскинул на меня глаза, потом громко расхохотался:
— Виноватый вид? Неужто?
— Да, очень виноватый. Интересно, что такое отец замышляет, когда никто за ним не следит.