«Слишком много вопросов, маг».
- И так вопиюще мало ответов. Кстати, долго еще идти?
«Нет. Мы почти на месте», - Сайнжа оглядел нависающие скалы в переливчатом мерцании лириумных жил, встряхнулся всем телом и указал на округлую расселину высоко над головами людей. - «Забираемся туда. Двигаться очень тихо. Как доберемся, поймем, что делать».
- Нельзя ли поточнее? - уперся Рудольф. - Ты сказал, якобы намерен вернуть долг. Вместо этого мы лезем в какую-то дыру, или нору, или хрен знает куда...
«Оставайся и жди».
- Ага, держи карман шире! - Страж отступил назад, примерился, разбежался и подпрыгнул, зацепившись за скальные выступы. Нашарил опору для ног, подтянулся и вскоре исчез в расселине, крикнув изнутри: - Предупреждать надо! Йонге, тут воняет, словно поколения гарлоков с начала Первого Мора бегали гадить именно сюда! Сайнжа, дружище, ты уверен, что там позарез необходимо сюда лезть?
«Кратчайший путь к цели».
- Но тут все в дерьме!
«Заткни нос и прекрати орать».
- Я что, таскаю на шее табличку с разрешением всякому встречному-поперечному мной помыкать? - возмутился Рудольф.
Насчет «все в дерьме» Страж несколько преувеличил. Смыкающиеся под острым углом стены и пол туннеля обильно сочились липкой грязевой субстанцией, с мерзким чавканьем просачивающейся сквозь пальцы. Пару раз крепко приложившись в непроглядной темноте лбом о выступы на потолке, Йонге беззвучно воззвал к сегеронцу: нельзя ли запустить хоть пару чародейских светляков? Сайнжа не возражал, бледно-синие искры взлетели, перемещался стало чуть проще. Туннель тянулся с легким наклоном вверх, из-за рубчатых выступов и расходящихся перемычек неприятно напоминая кишечник гигантского животного.
Любой путь рано или поздно приходит к концу. Первым его достиг Рудольф. Услышав, как у Серого Стража, несмотря на строжайшее предупреждение о молчании, вырвался короткий сдавленный вскрик, Йонге быстрее заработал руками и коленями, перемешивая отвратительную густую жижу. Добрался до напарника, втиснулся рядом и осторожно выглянул. Ноздри мгновенно забило тяжелым, густым смрадом тухлого мяса и разлагающейся плоти, глаза заслезились. Рядом сдавленно кхекал Рудольф, зажимая себе рот и борясь с неудержимым желанием чихнуть, проблеваться и сломя голову бежать прочь.
Лаз выводил в яйцевидной формы пещеру. В дальнем ее конце сияние лириумных жил очерчивало нечто - огромное, бесформенное, оплывшее, тошнотворно разбухшее. Оно было мертвенно-сизым и ярко-алым, цвета освежеванной заживо плоти, белесым, как брюхо давно издохшей ящерицы, и покрытым глубокими лилово-черными язвами, сочившимися по краям каплями желтоватого гноя. Оно колыхалось и дрожало, а его задняя часть, плотно прилегавшая к стене, напоминала полупрозрачный рыбий пузырь, перевитый мельчайшей сетью пульсирующих синих вен и до отказа нашпигованный икринками. На мгновение промелькнула крохотная разинутая беззубая пасть, настойчиво тыкающаяся изнутри в растянутую до отказа желтоватую кожу. Магик поспешно отвел взгляд повыше - с леденящей душу определенностью понимая, что в доме его кошмаров вскоре подыщут достойное место новому постояльцу.
Бесчисленные складки воспаленной, искореженной, морщинистой плоти заключали в себе вполне узнаваемый человеческий торс. Вот стиснутые в мучительной судороге крупные кисти, мускулистые предплечья, запрокинутая шея... и неповрежденная, нетронутая скверной голова с заостренными ушами, прямым носом, ежиком серебристых волос и горделиво изогнутыми рожками.
Голова женщины-кунари, такой ослепительно совершенной посреди царящего ужаса.
Создатель Милосердный, я надеюсь, она без сознания или мертва, думает Йонге за миг до того, как кунари начинает истошно кричать.
Подгорный мир содрогается от бессловесного, протяжного вопля, устремленного туда, сквозь земную толщу, к навсегда утраченному миру. В ее тоскливом крике исходят беспомощностью осознавшее себя безумие и разум, не упрямо желающий угаснуть. Она яростно кричит о боли и пролитой крови, взывая о помощи, которая никогда не придет. Скрюченные пальцы раскачиваются прямо вперед глазами, не в силах вырвать их из глазниц, потому что даже это не поможет, не изменит ее. Она выкрикивает свою скорбь и свою утрату, воет и захлебывается плачем, раскачиваясь в ловушке - и все то, что стало теперь ее телом, ее огромным чревом, беременным будущими отпрысками Тьмы - оно сотрясается вместе с ней.
А потом она замолкает, бессмысленно уставясь перед собой и таким извечно женственным, беспомощным жестом прижимая ладони к уродливо вздувшейся груди.